Книга Лекарь из другого мира, страница 40 – Маргарита Абрамова

— И я его понимаю, — добавила Сандра тихо, она положила руку на свой живот, и лицо её осветилось той особенной, материнской нежностью, — Если бы я потеряла Фредерика, если бы он ушёл… я бы не смогла так сильно полюбить кого-то другого.

— Это так грустно, — прошептала я.

Сандра кивнула.

— Да. Но и прекрасно. Знать, что такая любовь существует. Что она возможна.

Она сжала мою руку, поддерживая.

Я не ответила. Завтра приедет отец… Не один.

АЛЕКСАНДР

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел во двор, где на скамейке сидели две женщины. Сандра и Джаади. О чём они говорили? Джаади улыбалась — впервые за эти дни я видел её улыбку такой... живой. Не той вежливой, испуганной полуулыбкой, которой она встречала меня, а настоящей. Свободной.

Со мной что-то происходило…

Я отвёл взгляд, сделал глоток остывшего кофе. Горький. Таким же горьким было осознание, которое подкрадывалось ко мне последние два дня, а сегодня накрыло с головой.

И я был этим недоволен…

Я выстроил свою жизнь в этом мире чётко, как расписание процедур. Работа. Пациенты. Лечебница. Иногда — короткие разговоры с Лоренцо ван Дейком. Иногда — воспоминания, которые я научился запирать в самый дальний ящик сознания. Всё было просто. Понятно. Безопасно.

И вдруг — эта девушка с фиолетовыми глазами, которая смотрит на меня так, будто я единственный, кто ее понимает. Которая вздрагивает от моих прикосновений, но все же поднимает взгляд. Которая говорит о свободе с такой тоской, что у меня внутри всё переворачивается.

Быть может, это приход весны…

Я всегда был одинаково внимателен ко всем пациентам. И мужчинам, и женщинам. И свободным, и в браке… Я гордился этим. Профессиональная этика, выученная ещё в институте, доведённая до автоматизма годами практики. Никаких личных чувств. Только работа. Только помощь. Только результат.

Но никогда сердце не ёкало так. Когда она спросила, зачем процедура, если дело в ней самой. Когда смотрела на меня этими своими аметистами…

Давно забытое чувство. Пугающее до одури.

Потому что я не имел права. Не имел права чувствовать это к ней. Она — пациентка. Она — невеста другого. Она — из мира, где такие чувства между чужаками невозможны. И я — тот, кто должен лечить, а не влюбляться. Особенно после Олеси. Особенно после всего, что было.

Я сжал чашку так, что костяшки побелели.

Похоже, все же весна…

Дурацкие, неуместные так некстати пробудившиеся гормоны.

Я знаю Джаади всего два дня. Всего два дня. Сорок восемь часов с момента, когда ее брат Торан внёс её в мою лечебницу на руках, как раненую птицу. Два дня — это ничтожно мало, чтобы понять человека. Чтобы почувствовать что-то, кроме профессионального интереса.

Но когда мы оставались вдвоем,избавившись от ее брата, она словно преображалась. Напряжение уходило из плеч, исчезала та затравленность, с которой она косилась на дверь. Лицо расцветало свободой. Это было единственное слово, которое приходило на ум. Она осторожно улыбалась. Она говорила — не односложно, как при брате, а целыми историями.

За этим можно было вечно наблюдать. Что я и делал, пока проводил процедуру. Водил электродами по её ногам, проверял чувствительность, настраивал аппарат — а сам краем глаза ловил каждую эмоцию на её лице. Как взлетают брови, когда она удивлялась моим рассказам. Как прикусывает губу, задумавшись. Как смешно морщит нос, когда я говорю что-то, чего она не понимает. Глупо. Непрофессионально. Опасно.