Книга Лекарь из другого мира, страница 11 – Маргарита Абрамова

Каждая простая потребность превращалась в квест. Каждая попытка узнать, где я и что происходит, упиралась в стену непонимания. Но хуже всего было другое. Как можно вернуться назад, если даже поговорить нормально не можешь?

Ты не просто чужак. Ты немой и глухой в мире, где информация — ключ ко всему. Я был отрезан не только от дома, но и от самой возможности найти дорогу.

Хорошо, что мне всегда давалось изучение иностранных языков. Здесь это стало вопросом выживания. Я превратил себя в губку. Впитывал каждое слово, каждую интонацию. Сначала пассивно, как попугай, повторяя за торговцами на рынке названия товаров. Потом начал улавливать структуру, грамматические конструкции. Завёл грубый пергаментный блокнот и записывал звуки своими символами, выстраивая подобие словаря.

Но был период, что я сдался.

Я запил…

Алкоголь сжигал горло и отключал сознание. И это было именно то, что мне было нужно. Я пил для забвения. Чтобы на несколько часов перестать быть Александром Грачевым, застрявшим в аду. Чтобы не видеть во сне лицо Олеси.

Я опустился на самое дно отчаяния.

Мне нужно было домой… к Олесе.

«Просто будь рядом…» «Вы нужны своей жене…»

Я не был рядом. Я был здесь, в другом измерении, беспомощный и пьяный.

Я ее подвел.

Этот период длился несколько месяцев. Может, полгода. Время тогда текло смазанно и бессмысленно.

А потом закончилась зима. Пришла оттепель, и с гор хлынули грязные потоки, превратившие дороги в болото.

И однажды, придя в себя после очередного забытья в своей дырявой лачуге на окраине рыбацкой слободы, я услышал за дверью не привычное пьяное бормотание, а срывающиеся на визг женские вопли.

Я вывалился наружу, щурясь от непривычно яркого солнца. У покосившегося забора толпилось несколько местных, перешёптываясь и показывая на лежащую в грязи фигурку. Это была девочка. Лет восьми-девяти.

Неестественный угол, под которым была вывернута левая нога ниже колена, кричал об открытом переломе со смещением. Кость почти прорезала кожу. Женщина, вероятно,нянька или служанка, рыдала, заламывая руки, не зная, что делать. Их повозка перевернулась на размытой дороге.

Во мне, сквозь алкогольный туман и апатию, сработал щелчок. Глубокий, до костей, врачебный рефлекс. Это был уже не просто перелом — каждая минута промедления грозила кровопотерей, шоком, инфекцией и потерей конечности. Я не думал о последствиях, о своём виде пропойцы, о непонимании. Я оттолкнул зевак, бормоча на ломаном местном и южном наречиях.

Слуги и местные, ошарашенные внезапной властностью в голосе этого оборванца, засуетились. Я сорвал с себя менее грязную часть рубахи, вылил на рану остатки своего «лекарства» — крепкого алкоголя, который был единственным антисептиком под рукой. Девочка стонала, её глаза, полные ужаса и боли, смотрели на меня.

Работал я почти на автомате, руки, к удивлению, не дрожали. Вправление кости, очистка раны, наложение шины из подручных материалов. Я отдавал короткие, чёткие команды, заставляя няньку держать, а кого-то из мужиков — готовить носилки. Когда самое страшное было позади, и девочка, напоенная мной же отваром сонных трав, наконец погрузилась в забытьё, я поднял глаза и увидел подъехавшую карету. Из неё выскочил мужчина в дорогих, но практичных одеждах, с лицом, искажённым страхом. Его взгляд метнулся от дочери ко мне, к моим рукам, залитым её кровью.