Книга Презумпция виновности, страница 194 – Макс Ганин

Гриша принял душ на «дальняке» – по его просьбе неспящие ночью сокамерники согрели таз воды к его пробуждению. Он решил смыть с себя всё тюремное прошлое, чтобы чистым агнцем выпорхнуть из Бутырского замка навстречу новой лагерной жизни. Оделся во всё свежее, скрутил матрац, существенно похудевший за время его водных процедур, и присоединился к праздничному отходному завтраку в его честь. В тюрьме есть такая традиция – вынимать из матраса уезжающего большую часть наполнителя для обеспечения комфорта остающихся. Когда ты только попадаешь в следственный изолятор, то матрасик, который выдают тебе в хозчасти, в основном тоненький и проваленный, так что спать на таком непросто и даже мучительно. Поэтому приходится раздербанивать другие и ватой из чужих лежаков наполнять свой – для подобия мягкости. За столом помимо Романа уже сидели Саша Ткаченко и Вадим Лойченко.Они спросонок улыбались Грише, стараясь поддержать и приободрить его перед дальней дорогой.

Вадим тоже уже получил свою «двенашку» – за писульки на салфетке в ресторане с полковником службы тыла Министерства обороны России. И так же, как и Панов, он надеялся на снижение срока в апелляции, ждал назначения судебного заседания. Они оба с Романом пару дней назад отметили грустную годовщину – два года под арестом – и, уже свыкнувшись со своей судьбой, спокойно доживали в камере до вступления приговора в законную силу. Что касалось Ткаченко, то он, заехавший с Григорием в один день на централ, ни на шаг не приблизился к ознакомлению со своим уголовным делом, не говоря уже о судебном процессе. Его перспективы в этом смысле выглядели совсем туманными, а срок нахождения в «хате» мог исчисляться годами.

Они весело и негромко, чтобы не разбудить остальных, праздновали Гришин отъезд вкуснейшей гречневой кашей с сосисками, которую мастерски приготовил Вадик из непонятной массы, принесённой баландером в шесть утра на завтрак. Запах ароматного кофе, сваренного Романом по такому случая, разбудил ещё несколько сокамерников, и к семи часам утра, когда за Григорием пришел выводной, на ногах уже была вся «людская хата» 08. Сотрудник терпеливо ждал на продоле, пока Тополев попрощается с каждым по очереди, тепло и обстоятельно. «Челентано», подскочивший первым, пожелал мягкой дороги и тёплого приема, затем принялся расспрашивать неплохого, кстати, дежурного по продолу о месте назначения этапа для Гриши.

– Тамбов, – негромко вслух вычитал офицер из личного дела.

Шарашидзе отчего-то сильно обрадовался этой информации, заново полез обниматься с Григорием и радостно скандировал: «На Тамбов! На Тамбов! На Тамбов!». Дверь камеры навсегда закрылась, оставив в прошлом шесть месяцев отнюдь не выброшенного из жизни времени – полного различных эмоций, новых познаний и опыта, а также переоценкой ценностей и жизненных принципов, нового отношения к себе и к людям.

В коридоре у окна, напротив двери его бывшего тюремного дома, стоял высокий стройный пожилой грузин с седыми, короткими вьющимися волосами. Он держал скрутку под мышкой правой руки и большую сумку с вещами в левой.

– Ромаз! – с явным грузинским акцентом представился он. – Я из тринадцатой камеры.

– Гриша! – ответилТополев и протянул руку. – А где это у нас «хата» один-три находится? – с недоумением спросил он, отлично зная «глобус» Бутырки с расположением всех камер на всех продолах, неоднократно изученный план тюрьмы, находящийся у дорожника.