Книга Сборщики ягод, страница 33 – Аманда Питерс

Мне не хватило духа сказать ей, что последние три года я передаривала тетради, которые она дарила мне, своей подруге Джанет и больше ничего не записывала. Старые дневники с цветочками на обложке стояли на полке у меня в комнате, обернутые в коричневую бумагу, – детская уловка, чтобы скрыть информацию от матери. Насколько я знала, к ним много лет никто не прикасался.

– Да, хорошо. Может, я так и сделаю. Не стоило звонить по пустякам. Извини, тетя Джун.

– Не извиняйся, что позвонила. Я всегда рада слышать твой голос, Тыковка. Удачи завтра в школе. Люблю тебя.

И она закончила разговор, а я осталась сидеть в темном чулане с трубкой в руке, и зимние куртки, висящие над моей головой, словно призраки, слушали пение длинного гудка.

– Не знаю, зачем вы ищете ее в лесу. Там ее нет. – Мама сидела у костра, отбросив туфли с истончившимися от старости подошвами в сторону. В одной руке она держала картофелину, в другой нож, а пальцы ног погрузила в мягкую землю рядом с костром. – Только время тратите понапрасну. Она где-то там.

Мама подняла руку с ножом и сделала широкий жест, указывая на весь мир сразу.

За те годы, что прошли после исчезновения Рути, мама научилась по-своему принимать ситуацию. Она изо всех сил старалась не тосковать. По-настоящему радоваться у нее не получалось, как не получалось и полностью избавиться от гнева, сколько ни ходи в большую каменную церковь в городе, но с тоской она справлялась. Справлялась, смиряла ее и не давала прорываться наружу. Для этого ей нужно было верить, что Рути где-то живет, растет, ест мороженое, читает книги и не забывает свою маму. А мы не перечили. Но продолжали искать. Прочесывали леса, берега озера, изучали лица незнакомых девочек возраста Рути. Мы искали, но ничего не нашли.

– Джо, иди-ка сюда, сядь. – Она помахала мне картофелиной. Мы с Беном и Чарли только что вернулись, в очередной раз осмотрев полосу леса за ягодными полями, и я расчесывал свежие комариные укусы сзади на шее. Я подошел и сел рядом. Она потерла мне шею покрытыми картофельным крахмалом руками. Ее руки приятно холодили зудящую кожу. Я бы не сказал, что заменил маме Рути, но после ее исчезновения стал младшим ребенком. Быть младшим, последним – это ответственность. Ответственность, которой я не оправдал. Потому что, как и мама, верил, что Рути жива и ждет, когда мы ее наконец найдем. А пока не нашли, я был лучшей заменой Рути для мамы и потому сидел с ней рядом. Иногда провожал ее в церковь и изо всех сил стараться слушаться. А в тех редких случаях, когда тоска поднимала голову, держал ее за руку, пока она плакала.

Я не могу похвастаться мудростью. Пожалуй, вся моя жизнь вполне красноречиво свидетельствует о ее отсутствии. Однако кое-чему я все же успел научиться. Вот что я понял за годы, что прошли после пропажи Рути до моего отъезда из Мэна навсегда: трудно искать того, кого невозможно найти, а еще труднее заменить этого человека в сердце своей матери. Не хочу сказать, что не хотел тогда найти Рути – хотел, – но склонялся к мнению мамы. В тех лесах Рути не было, и, даже если я был неправ и ее маленькое тельце лежало где-то, ведомое лишь солнцу и луне, мне вовсе не хотелось найти ее такой – одни мертвые кости. Поэтому искать ее было трудно, но мы все-таки искали. Эти поиски как бы означали, что мы не забываем ее и по-прежнему любим. В тот год, до самого отъезда в середине августа, когда снова подступало чувство потери, после ужина в последних лучах летнего солнца мы обшаривали кусты, заглядывали под упавшие деревья, но уже не звали ее по имени. Наш зов никто бы не услышал, кроме нас.