Книга Сборщики ягод, страница 35 – Аманда Питерс

Вечер был сухой и теплый, легкий ветерок освежал, но не холодил. Нам был слышен шум ярмарки и виден синюшный отсвет неоновых огней в небе. Из темноты нас приветствовал непрерывный тонкий звон колокольчиков. Помню, как мои длинные тощие ноги с выпирающими из-под загорелой кожи костями словно сами собой понесли меня вперед, на запах леденцов, машинного масла и передвижных туалетов.

Чарли нагнал меня и, ударив кулаком в плечо, пошел рядом.

– Притормози, Джо. А то еще устанешь, пока дойдешь.

Я стукнул его в ответ и бросился бежать. Бен и Мэй рванули за мной, хрустя подошвами по гравию в темноте.

Мне никогда еще не разрешали ходить на ярмарку. Остальные ходили с тринадцати лет, но меня мама не отпускала из-за того, что пропала Рути. Я не понимал, в чем тут смысл, но не спорил. В этом году, после того как папа искоса взглянул на нее, она наконец уступила. Папа хранил заработанные нами деньги под сиденьем грузовичка. У каждого из детей младше шестнадцати – теперь я остался такой один – был свой конверт, на котором папа записывал плоды летних трудов. Деньги откладывались на ботинки и школьные принадлежности. Несмотря на то что школу я бросил, папа все равно не отдавал мне всё. Он сказал, что если уж я решил быть взрослым, то пора начинать вносить свою долю в семейный бюджет. Но в тот вечер он разрешил мне взять немного денег. Прежде чем мы отправились на ярмарку, еще до захода солнца, он незаметно сунул мне в руку несколько купюр и хлопнул по спине.

– Трать с умом. Больше до самого дома не получишь.

Я запихал отсыревшие в кулаке деньги поглубже в карман и то и дело поглаживал себя по ноге, проверяя, на месте ли они. Когда я ощупывал карман в десятый или, возможно, в сотый раз, Чарли нырнул под веревку, натянутую между двумя шатрами. Я шел за ним. Мы подождали в темноте, чтобы никого не было рядом. Никто из нас не собирался отдавать заработанные тяжелым трудом деньги за входной билет. Решившись наконец шагнуть под искусственный неоновый свет, я зацепился за что-то ногой, и земля стремительно полетела навстречу. Я успел выставить вперед руки и повернуться боком, и упал бедром на уже холодную и влажную от вечернего воздуха траву, и тут же вскочил, стряхивая со штанов мусор. Чарли сам едва не упал от хохота.

У меня под ногами на земле, согнувшись буквой «Г», лежал Фрэнки, а рядом – выпавшая из разжавшихся грязных пальцев пустая бутылка.

– Господи, Фрэнки. Какого черта?

– Ты меня разбудил. – С третьей попытки ему удалось подняться и стать прямо.

– Ты сделал мне подножку.

– Ничего подобного.

Выговорив это заплетающимся языком, он зашел за шатер, спустил штаны до щиколоток и оросил веревку, под которой мы только что проползли. Я покачал головой и повернулся к Чарли, который все еще смеялся.

– Да пошел ты, – я отвернулся от него и углубился в толпу.

Невозможно предугадать, что сказанные кому-то слова окажутся последними, а потом, когда все кончено и человека уже нет, смириться с этим трудно. Сколько лет я перебирал в голове слова, которые мог бы сказать тогда Чарли, чтобы он узнал, кем был для меня, как я его любил. Слова, которые вряд ли он когда-нибудь от меня слышал. Но вместо этого прожил все эти годы, вспоминая ту фразу, полную не любви и восхищения, а вызванную смущением злости. А последнее, что я сказал Рути, не дотягивало даже до слова – прижатый к губам палец, чтобы не выдала меня. Слова, и высказанные, и невысказанные, – странная и сильная штука.