Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 85 – Маурицио де Джованни

Однако большая церковь на площади громко и гулко требовала внимания к себе мрачным и равномерным похоронным звоном своих колоколов.

Ричарди огляделся. В первом ряду, среди представителей городской власти, он узнал префекта и начальника управления полиции с женами. Рядом с ними, на шаг позади остальных, но на очень заметном месте, стоял Гарцо. На мгновение взгляды комиссара и его начальника встретились, и Ричарди прочел в глазах Гарцо немой упрек в свой адрес за неуместное присутствие здесь. Комиссар выдержал этот взгляд и даже не кивнул ему в знак приветствия.

Возле катафалка, у стены особняка и даже напротив него, у решетчатой ограды церкви стояло много венков. На черных лентах были написаны имена семей, отдававших последние почести герцогине.

Майоне, как всегда казавшийся полусонным, сосредоточил свое внимание на толпе. Группы, из которых она состояла, вели себя противоположным образом. Те, кто плакал и непритворно горевал, молодые и хорошо одетые, были, очевидно, товарищами герцогини в ее веселых набегах на город и вместе с ней оживляли ночную жизнь высшего общества. Их было немного. Другие имели смиренный вид и чувствовали себя неловко. Они были одеты в черное, их лица ничего не выражали. Это были представители власти и знатнейшие люди города, они пришли сюда из уважения к старому герцогу и его семье. Сзади этих двух групп стояла неизбежная толпа любопытных. Их привлекло то, что умершая была известной распутницей и закончила свою жизнь так ужасно.

Бригадир поискал взглядом Капече, но не увидел его ни в первых рядах, что было понятно, ни в толпе. Вероятно, он не знал, когда состоятся похороны. Это можно было понять.

Из открытой половины ворот на улицу вышел дон Пьерино, одетый в траурное облачение. Рядом с ним шли два служки. Сзади четыре могильщика несли на плечах гроб из темного дерева, расписанный историческими сюжетами. Священник благословил гроб, который могильщики потом с заметным трудом поставили в катафалк. Солнце стояло уже высоко, и жара была невыносимой.

На пороге парадного входа появился герцог в кресле на колесах. Казалось, вывезли еще один труп. Его неестественная бледность, страшная худоба рук и ног и ужасная тощая шея, для которой была слишком велика горловина рубашки, отсутствующее выражение его лица говорили о смерти ясней, чем катафалк, лошади и гроб. Черный, дополненный черными же галстуком и туфлями костюм, который он в последний раз надевал еще до болезни, позволял представить, каким раньше было его тело и как сильно обглодала его болезнь.

Кресло катила Кончетта, как всегда внушительная и молчащая. Лицо у нее было бесстрастное. На шаг позади нее шли супруги Шарра. Жена плакала, прижимая ко рту носовой платок. Муж был серьезен, его глаза над огромным носом были полны горя. Шапка и куртка были ему так велики, что в этой ситуации он казался комическим персонажем трагедии. Все влиятельные люди из числа присутствующих мгновенно выстроились перед герцогом в очередь, стали пожимать ему руку и произносить короткие соболезнования. Комиссару и бригадиру казалось, что всем не терпится поскорей уйти отсюда — не только из-за жары, но и из-за чувств, которыми было пропитано это место.

Через несколько минут произошло то, о чем рассказывали много месяцев подряд. На пороге появился Этторе, в белом костюме с красным галстуком, с тростью в руке. Соломенная шляпа, тоже белая, бросала тень на его прекрасно выбритое лицо, на широко улыбающийся рот под тонкими усиками. В его одежде не было никаких знаков траура — ни повязки на руке, ни черного банта в петлице, где красовалась великолепная гардения. Он дружески поздоровался с префектом, выражавшим свое почтение герцогу, и ушел, что-то насвистывая.