Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 73 – Маурицио де Джованни

Бригадиру показалось, что Ричарди побледнел. Комиссар дотронулся ладонью до своего пиджака — чуть ниже груди. «Может быть, у него расстройство пищеварения», — подумал Майоне.

— Но я никогда не смог бы причинить ей зло, — продолжал Капече. — Я знаю, эти слова звучат нелепо, я готов был задушить ее. И все-таки никогда не смог бы причинить ей зло. Не знаю, сможете ли вы мне поверить, но это правда.

А комиссар хотел услышать другое: он желал узнать про кольцо. В его ушах звучал голос мертвой герцогини — звучал так ясно, как будто она говорила ему на ухо: «Кольцо, кольцо, ты снял кольцо. У меня не хватает кольца».

Поэтому он спросил:

— И что же было дальше?

— Мы стали спорить. Я спросил у нее, почему она так себя ведет; она засмеялась. Смеялась надо мной при этом мальчишке, при всех. Чем дольше она смеялась, тем сильней становился мой гнев. И тогда я ударил ее по лицу. Я дал ей пощечину, вот так. — Журналист взмахнул рукой, изображая удар. — Она перестала смеяться и посмотрела на меня с ненавистью. И я снял с ее руки кольцо и ушел.

— Какое кольцо?

Капече стал смущенно шарить руками в карманах, потом вынул из жилетного кармашка золотое кольцо с маленьким бриллиантом и положил его на стол.

— Эта вещь недорого стоит. Но это был знак любви — маленький подарок, который я ей сделал, когда мы… познакомились, по одному особому случаю. Я сказал ей, что она недостойна этого кольца, и сорвал его с нее. Думаю, что сделал ей при этом больно.

Ричарди не сводил глаз с лица Капече и старался понять, главным образом, не слова, а чувства этого человека, который испытывал то любовь, то ненависть.

— Что вам известно о том, как ее убили? Вы говорили о выстреле в голову, но это знают все. При вашей профессии вы, несомненно, знаете и другие подробности. Как, по-вашему, это произошло?

Капече смотрел перед собой невидящим взглядом и молчал. Затем он заговорил тихо и не очень разборчиво.

— Когда я начинал, эта профессия была другой. Совсем не похожей на ту, какая она сейчас. Более не похожей, чем вы склонны считать. Можно было рассказывать, можно было комментировать. Журналист вел свое расследование, и ему разрешалось говорить о том, что он делал. Иногда он сотрудничал с полицейскими. Потом было решено, что мир чист и в нем больше нет преступлений. Так решили в своих кабинетах люди, которые совершенно не знали действительности. В начале двадцать шестого года нам всем прислали по телеграфу постановление — мы называем его «циркуляр». Никто не отнесся к нему серьезно. Я помню, как мы в редакции смеялись над ним до слез — пока не получили распоряжение о «демобилизации уголовной хроники». Как будто можно, сидя у телеграфа и постукивая кончиком пальца, уничтожить мрак в человеческих душах. Через три года, в сентябре двадцать восьмого, нас — всех директоров и главных редакторов — вызвал к себе префект и сказал, что с этого дня циркуляр от двадцать шестого года будет применяться с максимальной суровостью. Я в точности помню его слова: «Особенно строго будут караться сообщения о самоубийствах, любовных трагедиях, случаях насилия и так далее. Такие новости могут оказывать вредное влияние на слабые или ослабшие души». Вы понимаете, что это значит? Все, что происходит вокруг, все, что вы видите с утра до вечера, больше не должно существовать для газет.