Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 168 – Маурицио де Джованни

— Рассказывай дальше, — сказал Ричарди. — Расскажи мне про тот вечер.

Теперь Шарра провел по лицу уже обеими дрожащими ладонями. Снова раздался гром, на этот раз ближе.

— Синьора Кончетта, когда уходит спать, закрывает цепочку у калитки на замок. Она сразу же засыпает, спит крепко и до утра не просыпается. Очень поздно, но всегда раньше двух часов ночи, уходила спать герцогиня. Она открывала замок ключами, потом закрывала его снова, клала ключи в ящик, где их на следующий день находила Кончетта, и уходила в свою комнату. Иногда она уходила туда… с каким-нибудь мужчиной. Но действия с ключами и замком и в этих случаях были такие же.

— И что потом?

— Около года назад я сказал себе: никто не обратит внимания, если в кладовой не хватит одного кусочка мяса. Все равно же его потом выбросят. Мой старший сын тогда был очень болен. Он побледнел, у него не хватало крови. И я сделал кольцо из свинца, в точности такое же, как кольца цепочки, и прикрепил его к цепочке, чтобы оно было в ней последним. По вечерам, до того, как герцогиня возвращалась, я разгибал его руками. Знаете, руки у меня сильные. Никто никогда не сказал бы, что они такие сильные.

«Может быть, теперь это сказала бы герцогиня, — подумал Ричарди. — Она же не сумела вырваться из твоих рук, когда ты ее душил».

— С тех пор я иногда брал оттуда что-нибудь из еды. Не всегда, комиссар, только изредка. Я заходил и брал немного масла, кусок мяса, хлеб. Или немного сыра. В тот вечер я как раз взял кусок сыра. Ребенку хотелось сыра, он сто раз говорил мне про это, и я пообещал принести. В общем, выхожу я из кладовой и вижу перед собой герцогиню с ключами в руке. Она посмотрела на меня и сказала: завтра уходите, вся семья, и больше ни ногой в этот особняк. Здесь вам больше не место. Вы понимаете, комиссар? Наше место. Я представил себе телегу, крыс, дождь. Я подумал о моей младшей дочке, которая никогда не видела улицу. И я сказал: «Синьора герцогиня, имейте жалость!» А она в ответ: «Если ты не уйдешь, я закричу». И я перестал что-нибудь соображать. Перед домом был праздник, там еще было полно народу. Это был бы стыд и огромный позор. И я накрыл ее лицо подушкой.

Ричарди молчал: он представлял себе то, что описал привратник.

— Вы с ней боролись. Герцогиня сопротивлялась.

Шарра смотрел перед собой невидящим взглядом: он заново переживал свое преступление.

— Как кошка. Она дралась как кошка: била меня ногами, царапала. Если бы на мне не было форменной куртки, она изорвала бы мне руки в клочья. Потом она перестала шевелиться, но еще дышала, по крайней мере мне так казалось. Я поднял ключи и положил их в ящик, а потом ушел. Дома я обнаружил, что по-прежнему держал в руке тот кусок сыра. Моя жена начала плакать и плачет до сих пор.

Ричарди удивленно покачал головой: невероятно, но настоящим виновником преступления оказался голод. Не сложная любовь с ее тысячей путей к преступлению через ярость, жажду обладания, ревность, а глупый слепой голод, тупо вопящий, что его надо утолить.

Во дворе уже было почти темно. На город опустился сырой вечер. В полумраке зазвучали чьи-то легкие шаги, и Ричарди увидел, что к скамье подходят, держась за руки, сын и дочь Шарры.

— Папа! Мама спрашивает: вы не подниметесь наверх? — спросил мальчик.