Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 2 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Потом взгляд вернулся ко мне:

— А ты кто такой, Рэмбо недоделанный? Откуда вылез?

Хороший вопрос. Я его даже оценил. «Рэмбо» предполагало, что он видит во мне одиночку, играющего в героя. «Недоделанный» уточнило, что герой из меня так себе. Оба наблюдения были справедливыми.

Я опустил пистолет. Медленно, показательно, чтобы двенадцать стволов, направленных на меня, не дёрнулись от резкого движения. Опустил, но не отдал. Сунул за пояс, рукояткой наружу. Видно, доступно, не в руке. Компромисс.

— Тот, кто не даёт жечь казённое имущество, — сказал я. И добавил, глядя ему в глаза: — Товарищ майор.

Звание повисло в воздухе.

Майор прищурился.

Так щурится человек, пытающийся разглядеть что-то на дальней дистанции, когда оптика запотела и свет бьёт в лицо. Я видел, как работает его мозг, как он перебирает файлы, совмещая голос, интонацию, манеру говорить с лицом аватара, которое ему ни о чём неговорило. Молодое, гладкое лицо «Трактора», лишённое шрамов, морщин и загара, которые делали когда-то моё настоящее лицо моим настоящим лицом.

— Рожа у тебя знакомая, — сказал он медленно. Пальцы левой руки потёрли подбородок, и я заметил знакомый жест, привычку, оставшуюся с тех времён, когда подбородок был прикрыт подшлемником и чесался в самый неподходящий момент. — А ну представься, солдат. Полное имя.

— Роман Андреевич Корсак, — сказал я. — Позывной Кучер.

Секунда.

Я считал по привычке. Секунда, в течение которой лицо майора прошло через последовательность выражений, каждое из которых в нормальных обстоятельствах длилось бы минуты, а здесь сменялось, как кадры ускоренной плёнки. Недоверие. Узнавание. Шок. И что-то такое, чему я не подобрал названия и что заставило жёсткие морщины вокруг глаз на мгновение разгладиться, обнажив под командирской бронёй живого человека.

— Мляяя… — выдохнул он. — Рома? Кучер, ты⁈ Живой⁈

Я смотрел на его лицо и пытался совместить то, что видел, с тем, что помнил. Аватар молодил, спрямлял черты, убирал мелкие отметины прожитых лет, но кое-что не менялось. Посадка головы, чуть наклонённая вперёд, бычья, упрямая. Привычка щуриться левым глазом сильнее правого. Тот самый жест, когда пальцы трут подбородок, словно там до сих пор мешает подшлемник. И шрам через бровь, которого раньше не было, но который аватар скопировал с земного тела, как копирует всё, что въелось достаточно глубоко.

Гриша Епифанов. Лейтенант Епифанов, потом старлей, потом капитан. Судан, две тысячи сорок второй, когда песчаная буря накрыла колонну на марше и мы двое суток лежали в бронике, дыша через мокрые тряпки, а песок забивался в каждую щель тела и техники. Ливия, сорок шестой, штурм дворца, когда я снимал растяжки на подходе, а Гриша вёл штурмовую группу по коридорам, и мы встретились на третьем этаже, оба в крови, оба целые, и он протянул мне фляжку с водой, в которой было больше пыли, чем воды, и это была лучшая вода в моей жизни. Потом Сирия, где наши пути разошлись, и я слышал, что его перевели куда-то на восток, на повышение, а дальше военная карусель закрутила каждого по своей орбите.

И вот он стоит передо мной. Моложе, чем должен быть, в чужом теле, как и я, но с теми же глазами, с тем же наклоном головы, с тем же жестом. На другойпланете, посреди химической пены и мёртвой печи.