Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 6 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— «Болотная», — сказал Епифанов, разливая.

Жидкость текла густо, маслянисто, и в воздух поднялся запах, от которого у меня непроизвольно сморщился нос. Грибы, спирт, и что-то ещё, земляное, тяжёлое, словно кто-то настаивал самогон на торфе.

— Местный настой. На грибах и спирте. Гадость редкая, но мозги прочищает лучше водки.

Он придвинул стакан ко мне. Я взял, покрутил в пальцах. Мутная жидкость качнулась, оставив на стекле маслянистый след.

— За встречу, — сказал Епифанов.

Мы выпили.

Ощущение было такое, будто кто-то влил в горло расплавленный свинец, приправленный лесным пожаром. Жидкость обожгла пищевод, рухнула в желудок и взорвалась там тёплой волной, от которой по телу «Трактора» прошла крупная дрожь. Глаза заслезились. Рот наполнился привкусом сырых грибов, хвои и чего-то горького, неидентифицируемого, что, вероятно, было либо ферментом местной флоры, либо медленно действующим ядом.

Я поморщился. Епифанов крякнул и занюхал кулаком, по-солдатски, как нюхали ещё в учебке.

— Ну рассказывай, — он откинулся на стуле, который жалобно скрипнулпод его весом. Лицо расслабилось, командирская маска сползла на пару миллиметров, обнажив усталость, которую он прятал весь день. — Ты же не просто так в «расходники» записался. У тебя пенсии хватит на домик в Сочи.

Я крутил стакан в пальцах. Гранёное стекло было тёплым от содержимого и скользким от конденсата. Внутри стакана ещё оставалась капля «Болотной», мутная, как мои перспективы.

— Я за сыном пришёл, Гриша, — обозначил я. — Сашка. Он на «Востоке-5». Связи нет. Он прислал мне сообщение. Я решил сам его вытащить.

Рука Епифанова, наклонявшая графин над вторым стаканом, замерла. Мутная струйка застыла в воздухе, потом сорвалась одинокой каплей, гулко ударившей о дно стакана. Он медленно поставил графин на стол. Аккуратно, точно, как ставят хрупкий предмет, когда руки начинают подрагивать.

Лицо изменилось. Не выражением, выражение осталось тем же, но как-то осело, потяжелело, словно под кожу подложили лишний год. Морщины, которые минуту назад были просто линиями усталости, стали глубже, темнее, и глаза, эти колючие светлые глаза, которые смотрели на меня с тем же весёлым прищуром, что и в суданской пыли, потухли.

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Так смотрят на человека, которому предстоит услышать то, после чего мир делится на «до» и «после».

— Пей, Рома, — сказал он тихо. — Пей до дна.

Он пододвинул мне полный стакан. Жест был точный, почти нежный, и от этой нежности по позвоночнику прошёл холод, который не имел отношения ни к пене, ни к кондиционеру, ни к ночному воздуху, сочившемуся сквозь неплотно закрытое окно.

— Гриша?

Епифанов сцепил руки на столе. Пальцы побелели в суставах.

— Крепись, брат, — голос стал глухим, далёким, как будто шёл из-за толстой стены. — Тут жопа полная. Нет больше «Востока-5».

Пауза. Секунда. Может, вечность.

— И Сашки твоего… больше нет. Он погиб.

Сашки больше нет…

Три слова. Они вошли в меня не через уши, а через солнечное сплетение, как осколок, который пробивает броню не силой удара, а точностью попадания как в единственный незащищённый шов.

Я знал это ощущение. Помнил его телом, мышечной памятью, записанной в нервные окончания. Так чувствуешь себя, когда взрывная волна прошла слишком близко: вроде стоишь, вроде цел, а внутри уже что-то сместилось, и ты ещё не понимаешь, что именно, но понимаешь, что до взрыва ты был одним, а после него стал другим.