Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 7 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Гришино лицо плавало передо мной, и я видел, как его рот продолжает двигаться, что-то ещё произносит, может быть, слова утешения или подробности, но звук пропал. Просто исчез, как будто кто-то вынул из мира батарейку, отвечающую за акустику.

Остались только губы, которые шевелились в тишине, и глаза, колючие светлые глаза, в которых я читал сейчас не командирскую жёсткость, а ту осторожную сострадательность человека, который знает, что нанёс рану, и ждёт, когда из неё пойдёт кровь.

Кровь не шла. Пока.

Вместо неё пришёл холод. Он начался в животе, в той точке, где солнечное сплетение собирает в узел нервные окончания со всего тела, как электрощиток собирает провода.

Там что-то оборвалось, щёлкнуло с коротким внутренним хрустом, и из этого разрыва потёк леденящий холод, заполняющий все нутро.

Желудок.

Лёгкие.

Грудная клетка.

Он поднимался медленно, неотвратимо, и с каждым сантиметром мир вокруг терял цвет.

Сердце аватара, мощный модифицированный мускул, рассчитанный на перекачку усиленной крови по телу, которое в полтора раза сильнее обычного человеческого, споткнулось.

Пропустило удар.

Я почувствовал эту паузу, провал, пустую долю секунды, когда в груди не было ничего, ни ритма, ни движения, ни жизни, только тишина и ожидание.

А потом следующий удар пришёл тяжёлым, болезненным толчком, от которого дрогнули рёбра, и каждый последующий повторял его, гулко и натужно, как поршень двигателя, работающего на последних каплях топлива.

Звук вернулся. Не весь сразу, а кусками, как радиосигнал, пробивающийся через помехи. Гул вентилятора под потолком. Стук капель за окном. Скрип Гришиного стула.

И его голос. Тихий, осторожный:

— … Рома? Ты слышишь?

Я слышал. Всё слышал.

Просто мне нечегобыло ответить, потому что все слова, которые я знал, все три языка, на которых мог объясниться, вся профессиональная терминология сапёра, инженера и солдата, всё это оказалось бесполезным хламом перед лицом трёх слов, которые Гриша только что произнёс.

В левом глазу защипало. Мелко, остро, как бывает, когда под веко попадает песчинка. Только это был не песок. Влага собралась на нижнем веке и повисла там, не скатываясь, удерживаемая синтетической кожей аватара, которая была слишком гладкой, чтобы позволить слезе пройти тот путь, который она проходит по нормальному человеческому лицу.

Сука. И ведь не втянешь её обратно.

Не шмыгнёшь как носом, чтобы пропала. Не сморгнёшь быстро, притворяясь, что в глаз попала соринка. Висит и все видят. И ты знаешь, что все видят. И ничего не можешь сделать.

В пятьдесят пять лет плакать стыдно. Не потому что мужчины не плачут, эту дурацкую максиму я перерос ещё в Судане, когда мой друг Витька Колосов умирал у меня на руках двадцать минут и я ревел, как мальчишка, зажимая ему культю жгутом.

Стыдно, потому что слёзы ничего не меняют.

Они не вернут Сашку. Не отмотают время назад, к тому моменту, когда он сказал «Бать, я нашёл работу, нормальную, там платят хорошо», и я мог бы, должен был спросить: какую работу, где, с кем.

Мог бы сказать: не лети. Мог бы дать денег на эту чёртову ипотеку, продать квартиру, залезть в долги, сделать что угодно, лишь бы мой сын не оказался на другой планете в списке тех, кого «не пощадили».

Но я не спросил. Не сказал. Не дал.