Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 13 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Я слушал и не перебивал. Не потомучто соглашался. Потому что понимал. Логика Гриши была безупречной с точки зрения полевого командира, который держит базу на голом энтузиазме и контрабанде.

Закон здесь работал примерно так же, как электроника вблизи местного электромагнитного поля, то есть через раз и с перебоями. В зелёной зоне ещё можно было делать вид, что правила существуют. За её пределами правило было одно: выживай.

— Я не прокурор, Гриш, — сказал я. — Мне плевать, кто что тащит и куда продаёт. Мне нужно своё. Те железы были мои. Я их добыл, когда два ютараптора решили, что свежий авик это вкусный завтрак.

— И что ты хочешь?

— Свою долю, — я произнёс это просто, как произносят очевидные вещи. Вода мокрая. Небо голубое. Капитан-вор должен вернуть украденное. — Скажи ему, чтобы перевёл мне процент от того, что выручит. Нормальный процент, не подачку.

Я улыбнулся. Той улыбкой, от которой опытные люди делают шаг назад и начинают прикидывать расстояние до ближайшего укрытия.

Гриша смотрел на меня секунду. Может, две. Потом вздохнул, тяжело, протяжно, с тем звуком, который издаёт воздух, выходя из проколотой шины.

— Ладно, — сказал он. — Устрою. Получишь компенсацию. Только без самосуда, Рома. Хватит мне проблем.

— Без самосуда, — согласился я. Пока.

Это «пока» я оставил при себе.

Вышел в коридор второго этажа административного блока. Под потолком через равные промежутки горели лампы в проволочных плафонах, и каждая вторая подмигивала, то разгораясь, то притухая в такт невидимым пульсациям.

Когти мелко стучали по бетону за моей спиной: цок-цок-цок-цок. Ритмичный, деловитый звук маленького хищника, который идёт за своим человеком и не собирается отставать ни при каких обстоятельствах.

Я шёл, слушая этот перестук, и он странным образом успокаивал, заполнял ту пустоту, которая осталась после разговора с Гришей, мелким, живым, реальным присутствием существа, которому было плевать на мои проблемы, но которое выбрало мою ногу вместо целого леса.

«Болотная» уже выветривалась.

Грибной привкус ещё стоял на корне языка, и в желудке тлел остаток тепла от двух стаканов, но голова уже была ясной.

Боль никуда не делась. Она сидела там, за рёбрами, тяжёлая и горячая, как невзорвавшийся снаряд, застрявший в стене. Но я загнал её в дальний угол, заложил мешками с пескоми повесил табличку «Не трогать. Разберусь позже».

Сапёрский подход к эмоциям. Не обезвредить, так обложить. Главное, чтобы не рвануло в неподходящий момент.

Пока не увижу тело, Сашка жив. Точка.

Слова мальчишки с нейросбоем, это не доказательство. Это показания контуженного свидетеля, которые в любом военном трибунале разнесут в щепки за пять минут. «Всех перебили» может означать что угодно: от реального массового убийства до паники неопытного сержанта, который увидел десяток трупов и экстраполировал на всю базу.

Нейросбой искажает восприятие, я знал это, читал в методичках. Человек с каскадным отказом нейрочипа путает хронологию, масштабы, лица. Может принять десять за сто. Может принять раненого за мёртвого.

Пока не увижу тело, Сашка жив. Это не надежда. Это рабочая гипотеза.

Сапёр не работает с надеждами, сапёр работает с вероятностями. И пока вероятность того, что мой сын жив, не равна нулю, я буду действовать так, будто она равна единице.