Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 111 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Ворота дрогнули. Скрежет металла по бетонным направляющим прорезал тишину, и тяжёлая плита поползла вправо, медленно, нехотя, как будто её приходилось сдвигать вручную. Щель расширялась: полметра, метр, полтора. Затем ровно настолько, чтобы «Мамонт» протиснулся, обдирая боковые зеркала.

Я завёл двигатель. Дизель буркнул, выплюнул облачко выхлопа, и «Мамонт» пополз вперёд, втягиваясь в чёрный прямоугольник проёма, как снаряд в казённик орудия.

Бетонный тоннель обхватил машину со всех сторон. Стены в полуметре от бортов, потолок почти впритык к антенне на крыше. Запах хлорки ударил первым, такой концентрированный, что пробил даже фильтры «Трактора» и заставил глаза слезиться. За хлоркой потянулась сырость, тяжёлая, застоявшаяся, с нотой ржавого металла и цементной пыли. Под колёсами хлюпала вода, и отражённый от стен звук двигателя гудел низко, утробно, заполняя тоннель вибрацией.

Ворота за спиной закрылись.

Впереди, в конце тоннеля, метрах в двадцати, стоял человек. Один. Без охраны. Влевой руке он держал тактический фонарь, направленный в пол, и тусклый жёлтый круг освещал его ботинки, край бетонной стены и лужу мутной воды, в которой отражался огонёк, дрожащий с каждым шагом.

Гриша Епифанов.

Я заглушил мотор. Тишина. Капель. Гулкое эхо последнего оборота дизеля, прокатившееся по тоннелю и затихшее где-то в трубах водоочистки.

Кормовой люк «Мамонта» лязгнул, открываясь. Группа выходила молча, по одному. Фид первым, автомат у бедра, глаза привыкают к темноте. Кира за ним, винтовка за спиной. Док последним, с рюкзаком медкомплекта, который он прижимал к груди, как мать прижимает ребёнка.

Я вылез из кабины. Шнурок выскочил следом, цокнул когтями по мокрому бетону и тут же прижался к моей ноге, шипя на темноту с убеждённостью существа, которое твёрдо знало: ничего хорошего в тёмных тоннелях не водится. Опыт последних суток давал ему полное право на такие выводы.

Гриша подошёл. Фонарь поднялся, луч скользнул по мне, задержался на ШАКе за спиной, на грязной, обожжённой кислотой броне «Трактора», на Шнурке у ноги. Потом луч сместился к кормовому люку «Мамонта» и заглянул внутрь.

Жёлтый свет упал на рифлёный пол десантного отсека, на пустые гильзы, раскатившиеся по углам, на тёмные пятна крови и гидравлического масла. И на Гризли, который лежал между скамьями, стянутый пластиковыми стяжками, с раздробленными пальцами, торчащими под неправильными углами, и коркой засохшей крови на месте, где раньше была мочка правого уха.

Гриша присвистнул. Тихо, сквозь зубы, длинным выдохом, в котором смешались удивление, раздражение и что-то похожее на невольное уважение к масштабу проблемы, которую я приволок к его порогу.

— Твою ж мать, Рома… Это Гризли. Почему он скручен? — Он повернулся ко мне. Фонарь качнулся, и тени на стенах тоннеля скакнули, как испуганные крысы. — Что вы там устроили?

С пола десантного отсека раздалось сдавленное мычание. Гризли завозился, поднял голову, и мутные глаза нашли Гришу в луче фонаря.

— Майор… они психи… — голос его был хриплый, булькающий, как у человека, у которого пересохло горло и треснула губа. — Эта сука с винтовкой мне ухо…

Гриша шагнул к люку и коротко, без замаха, пнул Гризли по подошве ботинка. Несильно, почти небрежно, с тем привычным пренебрежением, с каким пинают мешок, загораживающийпроход.