Книга Зимняя почта, страница 50 – Саша Степанова, Анастасия Перкова, Оксана Багрий, и др.

Алексия обещает:

— Торжественно клянусь не указывать твое настоящее имя, — и ежится от сквозняка.

— Не подходит.

— Тогда торжественно обещаю не упоминать тебя в посвящении. — Ее мина — красивая мина, между прочим, — киснет.

— Тогда меня зовут Мигель.

Она смеется, заправляя прядь за ухо:

— С Рождеством, Мигель.

Он вываливается из дома — сумка с инструментами на плече, голова болит, чужой свитер колет шею. По крайней мере, скоро он будет дома — только сначала достанет куртку из дупла и убедится, что за ним нет хвоста.

Мигель начинает искать хвост прямо за своей спиной: отходит на пару метров от дома и оборачивается. Алексия стоит на входе с сигаретой в руке, привалившись плечом к дверному косяку, и, встретившись с ней взглядом, Мигель все же решается крикнуть:

— С Рождеством.

— Это как варить лягушку живьем. — Густаво зафиксировал недопонимающую гримасу своей ученицы и пояснил: — Датчики чувствительны к перепадам, bebê. Если же температура меняется медленно, то у датчиков и повода для переживаний нет, понимаешь?

Афина примерно понимала, но понимание ее было слегка ограничено — даже не интеллектуальными лимитами ее мозга, а отвлекающим изгибом губ Густаво. Густаво вытащил из сумки с инструментами плед и аккуратно повесил его на раму картины.

Афина кивнула на автомате, пытаясь вспомнить, кого ей все-таки напоминал наставник. Педро Паскаль?

— Теперь мы ждем, — скомандовал Густаво.

Нет, нет… как же его…

1

Лола — колобок из синего пуховика, шапки и шарфа, накрученного на нее матерью. Из сине-розового шара, который она образует, торчит нос-кнопка, помпон на шапке и рука в варежке, которой она держится за отца. Они стоят на переходе, ожидая зеленого света, и отец с кем-то резко говорит по телефону, то и дело инстинктивно сжимая руку Лолы, когда разговор становится совсем напряженным. Он где-то там, в вышине, а Лола-шар тут, внизу, ловит кончиком языка снежинки и с любопытством крутит головой, насколько позволяет туго намотанный шарф.

Лоле четыре, ей любопытно все. Яркие огни перекинутых через широкий проспект гирлянд, озаряющих город; праздничная подсветка небоскребов, теряющихся где-то в темном невидимом небе; мигающие розово-зеленые неоновые вывески; люди, спешащие во все стороны сразу, поскальзываясь на утоптанном снегу и не сколотом уборщиками льду; машины, словно рой пчел, гудящие двигателями на светофоре, окатывающие ее, папу и дома вокруг золотом фар. Город взбудоражен, он светится и шевелится в ожидании Яркого Дня, с волнением ждет, случится ли чудо в этот год, снизойдет ли Благой Огонь на колонну центральной площади, славящей подвиг Матери.

Лоле нет дела до религиозной подоплеки происходящего. Она любит картонные огоньки, которые принято дарить детям в Яркий День, любит смотреть трансляцию сошествия Огня по телевизору и хлопать в пухлые ладошки вместе со всеми, когда огромная ритуальная чаша вспыхивает, озаренная божественным пламенем, — хотя ей всегда немного грустно в этот момент. Тогда все веселятся и говорят, что теперь света станет больше, а ночи — меньше и что день будет прибавляться. Ведь три тысячи лет назад Матерь прогнала наступающую ночь, подожгла горизонт, голыми рукам взяв пылающую ветку из костра, и не случилось вечной ночи, холода и смерти.