Книга Не говори маме, страница 81 – Саша Степанова

– Как-нибудь потом расскажу.

– Договорились. Я пойду, ладно?

– Да, иди.

От него все еще фонит бедой – даже за дверью, в коридоре, мне в спину, когда я иду и чувствую, что иду не туда.

* * *

– Что ты наделала-а-а!

До чего же холодно. А на кладбище еще холоднее – может, близость земли? Открытое пространство? Близость открытой земли? Пространство близости?

И снова:

– Доча, что ты наделала?

Маша тихонько плачет, уткнувшись в мой шарф. Я не чувствую ничего особенного. Там, в гробу, не Вика – предмет, из которого она ушла. Твердый и холодный – я почувствовала это, когда целовала ее в лоб на прощание. Те же губы, лицо без макияжа. Грим, конечно, есть, но это не тональный крем и тушь, я читала, что покойников гримируют кремом «Балет», и сейчас на ее лице тот самый дешевый оттенок. И брови нарисованы черным карандашом. Я отчетливо его вижу. Викина голова откатилась под перрон, и ее доставали оттуда палкой – ту, которая смотрела на меня и тянулась губами к моим губам. Вик, ты неправильно меня поняла, слушай, в мире семь миллиардов семьсот тридцать один миллион шестьсот двадцать шесть тысяч человек, только представь, сколько из них нуждаются именно в тебе, просто пока об этом не знают. Вик, только в Москве двенадцать миллионов шестьсот тридцать тысяч двести восемьдесят девять. Сколько из них – твои? В Красном Коммунаре двадцать тысяч шестьсот семьдесят человек. А теперь – двадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять.

Венок заказывала Маша. «От друзей». Если тебе интересно, он не плачет. Много курит, куртка у него новая. Поглядывает на парковку возле церкви – озяб, и еще заметно, что ему скучно.

Я принесла брошь. Того самого мотылька из бордового бисера и стразовых цепей, который тебе понравился. Его сделала моя московская подруга, она любит котов и книги Фредрика Бакмана. Это был подарок на день рождения. Роскошный мотыль, здоровенный. Пусть будет у тебя.

Мы не едем на поминки в кафе: Стася, как самая близкая подруга, собирает всех у себя. Я, наверное, откажусь. Не хочу наблюдать, как трагедия превращается в фарс с пьяным смехом, шуточками и обнимашками на балконе, когда никто уже и не помнит, зачем все вообще собрались. Я безумно устала и хочу домой. Двое копателей в замызганных брюках сноровисто втыкают в земляной холмик венки. Все потихоньку тянутся к автобусам, возле Вики остается только ее мама.

А мне на остановку.

– Майя!

Я настолько не ожидаю услышать этот голос, что замираю вместо того, чтобы ускорить шаг. А он подходит как ни в чем не бывало, можно подумать, только вчера распрощались:

– Ты разве не с нами?

Стоит: челочка набок, в ушах эйрподсы, в пальцах сигарета, за спиной кладбище. Невозможно разглядеть, где оно заканчивается, склон оврага и тот утыкан крестами – и дальше, дальше, дальше.

– Нет.

– Жаль. Я хотел с тобой поговорить.

В его «я хотел» невыносимо много «я». Гораздо больше, чем всего остального, – за этим «я» должны бежать, откладывая в сторону все дела, тянуться, как к костру в мороз, путаться в ногах, поскальзываться, падать и подниматься, но спешить, спешить туда, где виднеется «я» Джона с протянутой навстречу рукой.

– Говори.

Он оглядывается на автобусы: все уже внутри, кто-то ведет под локоть вмиг постаревшую маму Вики.

– Я так понял, предлагать взаимно удалить посты бессмысленно…