Книга Другое настоящее, страница 47 – Саша Степанова

Меня как будто окунают в кипяток. Я горю. Точно так же я горела, когда читала комментарии в своем «Инстаграме» после смерти Марта. Под нашими совместными снимками. Под моими снимками. Под фотографиями улиц, леса, картин в музеях.

– Я с ним не спала.

Она вскидывает ладони, словно отгораживаясь от меня воображаемой магической стеной.

– Меня это не касается. Я просто предупреждаю.

– Откуда ты знаешь про поездку?

Маша дергает плечом.

– Так он уже пиздит на каждом углу. Это Преля. Не пытайся понять.

– Я пойду. Извини. Мне пора.

Маша принесла невероятных размеров сумку с одеждой – должно быть, она тяжелая, но я совсем не чувствую веса. Закидываю ее на плечо, как пушинку. Сейчас мне не нужна никакая одежда. Я жалею о том, что собралась делать эту распродажу. Жалею, что привлекла к себе внимание. И жалею, что вообще приехала в Красный Коммунар.

По пути домой я захожу в аптеку и покупаю знакомые препараты. Рецепт еще годен, и он у меня всегда с собой. Я могу забыть кошелек или «айкос», но только не эту потрепанную путевку к спасению.

Провизорка смотрит на меня дольше, чем принято между продавцом и покупателем, и пристальней, чем если бы я показалась ей интересной. Сейчас она скажет. Я говорю раньше.

– Вы обознались.

Получив таблетки, выбегаю из аптеки, но продолжаю чувствовать на себе ее взгляд. Нужно только дойти до дома и запереться. Тетя Поля еще на смене, голодная Манька с воем кидается мне навстречу, я спотыкаюсь о собственный чемодан, который утром втащила в прихожую и бросила в проходе, а теперь втаскиваю в комнату, чемодан пахнет детским кондиционером для белья, молоком и присыпкой. Я открываю молнию – оно сверху. То самое. В нем я была в тот день, когда Марта избили в «Яме».

* * *

Восьмое января, невозможный холод: всего минус девять, но сырой ветер, кажется, забираетсяпод кожу. На праздники Март уезжал к отцу, а я осталась с мамой, и это был самый неважный Новый год в моей жизни – мама все время плакала, я смотрела «Иронию судьбы», после боя курантов мы разошлись по комнатам. Подарки мы с Мартом дарили друг другу позже. Я купила ему свитер на «Ламбада-маркете», а он привез мне из Германии это платье. Изумрудный бархат с резинкой на рукавах и талии. Восьмого я приехала в нем – это был последний праздничный выходной, и мы хотели провести его вместе. Встретились у метро «Парк культуры» и пошли в небольшой особняк на Дашкова, где нас разлучили, надели на нас белые маски, а потом мы долго бродили порознь по его узеньким лестницам и коридорам в толпе других таких же безликих зрителей, и полуобнаженная служанка подавала мне передник, чтобы я помогла ей одеться, а юный Освальд Алвинг рисовал мой портрет мелом на черной бумаге. Красивые, как полубоги, люди наливали вино. Я совершенно забыла, где я и кто я, забыла даже, что где-то поблизости Март – я впитывала запахи комнат, слушала скрип паркета, прижимала к себе дрожащего, испуганного слугу по имени Арни, когда во всем доме внезапно погас свет, и я не понимала, что происходит, но он держался за меня, а я – за него в этой кромешной тьме до тех пор, пока не разгорелась тусклая лампа и он не ушел, поклонившись мне на прощание. Когда умирающий Освальд просил солнца, я плакала, маска прилипла к лицу. Все мы стояли в тесном кругу и смотрели, как он погибает, и хотя я знала, что так будет, потому что заранее прочла пьесу – все равно продолжала надеяться, даже когда спускалась в бар на подгибающихся от чувств ногах, а Освальд, живой и невредимый, уже стоял там и потягивал коктейль.