Книга Девять кругов мкАДА, страница 65 – Евгения Сафонова, Анастасия Андрианова, Ксения Хан, и др.

– Нет.

Слово рубануло по воздуху вместо клинка.

– Для меня нет иного пути, – говорит муж так, словно мы выбираем, куда поехать в отпуск. – Ты видишь, что показывает тебе твой меч. Других духов в комнате нет – как Проводник тебе говорю. Для меня возможен только один финал. И я не хочу заканчивать… так.

– Ты для этого час назад сражался за свою жизнь? Чтобы теперь просить об этом меня?

– Для этого и сражался. Я не хотел уйти, оставшись в твоей памяти психом. Они явно не представили бы мою смерть казнью из милосердия. – Тёма подается ко мне, словно подставляя грудь под лезвие. – Мне важно было, чтобы ты знала. И мне важно, чтобы это была ты.

– Я не… Ты больше не будешь применять способности, ты можешь просто…

– Мучиться от кошмаров? Бояться темноты? Мечтать о смерти, как в последние дни, потому что в той темноте хотя бы не будешь бояться? Сидеть всю жизнь в палате с мягкими стенами? – он качает головой со слипшимися на лбу кудрями. – Сейчас уже ничего не сделать. Я ведь прав, Леонид Михалыч?

– На этой стадии процесс не остановить, – негромко подтверждает куратор. – Даже препараты не помогут.

– Я уже мертв, Василек, только еще хожу. Я не хочу, чтобы в мире, где живешь ты, стало одним монстром больше. – Тёма кладет руку на мою, опущенную, с цукой[10]катаны в пальцах. Шелковая оплетка впитывает ледяной пот с ладони. – Давай. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок – буквально. Наши друзья разберутся с телом и обставят все несчастным случаем, как всегда.

– Я не могу.

– Ты единственная, от кого я это приму. А тебе будет некого винить.

– Я. Не. Буду.

– Василек, – в его глазах покой, как в его голосе, и в них – смерть. – Любой может умереть. Я прежде всего. Помнишь?

Я смотрю в эти глаза и подаюсь вперед. Его губы сухи, как мои веки, когда я наконец отстраняюсь и отступаю на хорошо знакомую дистанцию.

– Я люблю тебя.

Он улыбается и успевает ответить тем же, прежде чем я заношу клинок.

* * *

Похороны устраивают через пять дней.

Людей немного: коллеги, однокурсники, парочка друзей. Его родителей и сестры с нами нет. Они передали соболезнования в сообщении.

На прощании гроб был открытый, лицо – изможденное последним месяцем, но умиротворенное настолько, что я его таким почти не помню.

Когда все заканчивается, Пашка уходит первым – он избегает встречаться со мной глазами с того самого дня. Всхлипывающая группка медленно разбредается кто куда по дорожкам, петляющим под соснами между памятниками.

Я подхожу к Леониду, дымящему у дороги для машин, присевшему на столики под навесом. Здесь мы сейчас могли бы пить водку и говорить всякую чушь, но Тёма никогда не хотел поминок.

– Сигарета есть?

Куратор смотрит на меня – в отличие от Пашки, он не стесняется.

– Ты не куришь.

Я каркающе смеюсь – совсем как Тёма в день, когда он в последний раз дышал:

– Хороший день, чтобы начать.

Леонид молча протягивает мне пачку и щелкает зажигалкой.

Первые затяжки идут с трудом, дым рвется наружу с кашлем, но я вдыхаю снова и снова. Даже это ощущение лучше, чем отсутствие вкуса еды на языке и тепла солнца на лице, преследующее меня в прошедшие с тех пор дни.

Я так и не сумела заплакать.

Какое-то время мы просто смотрим на тень от сосен, покачивающуюся на нагретом асфальте.

– Я ухожу, – говорю я потом, и Леонид без удивления кивает: