Книга Маскарад Мормо, страница 137 – Мария Понизовская

– Друзья мои. – Он на мгновение замолчал, окидывая амфитеатр странным, каким-то незнакомым Лариной взглядом.

В приоткрытое окно просочился далёкий грохот колёс. Лекторий выходил на Миусский сквер, в двух кварталах от которого пролегали трамвайные пути. Порой, если вовремя посмотреть, можно было заметить, как мелькают в просвете между домами красно-белые железные бока вагонов. В университете ходило поверье, что если успеешь увидеть – это к удаче. Сейчас к окнам никто не повернулся.

– Я вынужден кое-что вам сообщить, – тон доцента было сложно идентифицировать.

Он не был каким-то зловещим или печальным, но по аудитории всё равно растекалось оцепенение. И совершенно каждый понял, что случилось что-то очень плохое, ещё до того, как Диль сказал:

– Альбина Сафаева. – Он расправил плечи и положил руку на кафедру. – Сегодня ночью скончалась в больнице.

Лена на мгновение перестала ощущать твёрдость скамьи под собой.

– К сожалению, у неё обнаружили быстро прогрессирующий аутоиммунный энцефалит, – доцент продолжал говорить в гробовой тишине. – Врачи не смогли помочь.

Кто-то за Леной шумно втянул воздух сквозь зубы, и этот звук показался неожиданно громким. Диль замолчал, а студенты продолжали сидеть безмолвно и неподвижно, как оглушённые. Тяжесть слов доцента висела в воздухе, словно пыльная взвесь. Казалось, даже свет ламп потускнел.

А потом – тихо, на самой границе слышимости – проклюнулись первые шорохи. Кто-то прошептал «что?», кто-то «О боже», второкурсники поворачивались друг к другу, искали глазами взгляды приятелей – все они выглядели ужасно напуганными и шокированными. Шёпот множился быстро, разрастался, пока не захватил всю аудиторию. Амфитеатр наполнился гулом и суетой. И единственными, кто всё ещё оставался неподвижен, были Лена и… АлексейДиль.

Он стоял, одной рукой держась за бортик стойки, как пластиковый манекен на витрине – невозмутимый, правильный, неестественно тихий. И только моргал время от времени – редко и медленно, словно рептилия. На лице – тень скорби и неверие. Сочетание эмоций настолько выверенное и уместное, что казалось искусственным. В него можно бы было поверить, если не приглядываться сильно. Вот только Диля всегда выдавали глаза. Холодные и пустые – два тёмных тоннеля, уходящие в непроглядную бездну – казалось, за ними нет ничего. Казалось, вся голова доцента керамическая и совершенно полая внутри.

Лена медленно тянула травяной сбор из термокружки. Мицкевич нервно барабанил пальцами по столешнице рядом с её рукой. До конца занятия они не обменялись больше ни словом.

Остаток занятия прошёл в хрупкой тишине. Диль велел им читать учебник – чего никогда прежде не делал. А сам уткнулся в телефон. От скопившегося напряжения воздух, казалось, загустел. И когда часы над доской показали полдень, подводя конец занятию, а Диль отменил домашнее задание, пространство лектория взорвалось истеричной полифонией.

Ларина смахнула в портфель учебники, щурясь от резкой боли, которой в голове отдавался оглушительный галдёж. Второкурсники будто сошли с ума. Свет ламп, сделавшийся ослепительным, резал глаза, и она сбегала по ступеням почти на ощупь. И едва не упала, когда кто-то резко схватил за предплечье. Она обернулась. От этого необдуманного движения амфитеатр закачался перед глазами, ступени накренились, и Ларина осела бы на пол, если бы Мицкевич так крепко не сжимал её руку.