Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 137 – Анаит Григорян

– Ну, давай… – прошипел Акио. – Давай, дурацкая деревяшка…

Содрав кожу с костяшек и занозив руку, он в конце концов просунул ладонь под узкую оконную раму и изо всей силы на нее надавил. Рама затрещала, но не поддалась.

– Ну, давай же. – По лицу Акио градом катился пот, грудь и спина тоже взмокли, и он подумал, каково будет, когда он в таком виде встретится с Томоко. – Открывайся уже!

Наконец он услышал щелчок – видимо, оконный замок все-таки не выдержал и сломался, – и в следующую секунду створка отъехала в сторону так резко, что Акио чуть не полетел вниз. С облегчением переведя дух, он поднялся по трубе чуть выше, затем, придерживаясь свободной рукой за край оконного проема, поставил ногу на узкий подоконник и спустя некоторое время уже стоял, согнувшись в три погибели и тяжело дыша, посреди комнаты Томоко. Камата забрался вслед за ним за считаные минуты. «Как кошка», – подумал Акио.

– Ну и о какой такой зацепке ты говорил? – проворчал Акио. – Лучше придумай, как мне объяснить тетке Томоко, почему я сломал окно в ее доме.

В обычно опрятной комнате царил беспорядок: на полу валялись книги, попадавшие с полок, и плюшевый синий Тоторо, которого Акио подарил Томоко вскоре после того, как они начали встречаться. Он со вздохом поднял игрушку с пола и посадил ее на письменный стол. В этот момент взгляд его упал на валявшуюся под столом корзину для мусора, из которой на пол выкатился один-единственный скомканный листок бумаги. Повинуясь какому-то безотчетному любопытству, Акио ухватил этот листок двумя пальцами, выпрямился и, положив его на стол, разгладил ладонью. Кисё бесшумно подошел ближе и тоже с интересом взглянул на находку.

«Дорогие родители, дорогая тетя, Акио-кун, – аккуратный почерк Томоко (иероглифы с едва заметным наклоном) был нечетким, как будто девушка сильно волновалась, когда писала, и едва сдерживала дрожь, – пожалуйста, простите меня. Я прошу никого не винить в случившемся».

Не веря своим глазам, Акио еще раз перечитал коротенькую записку, чувствуя, что его сердце покинуло свое привычное место и тяжелым комом поднялось в горло, и теперь его оглушительные удары заполняют всю его голову. Он покачнулся и обеими руками схватился за край стола, впервые в жизни боясь упасть в обморок. В отчаянии он повернулся к приятелю и тотчас встретился с ним глазами.

– Я полагаю, – спокойным голосом проговорил Кисё, – что Ясуда-сан решила покончить с собой.

– Покончить… с собой… – повторил Акио, с трудом ворочая одеревеневшим языком. – Но тут же ничего об этом не сказано…

– Неужели? – Официант скептически приподнял бровь.

Акио ошалело уставился на него. Как он может оставаться таким невозмутимым? И с чего это он, Акио, решил, что этот тип с Сакусимы – это ведь только он сам так сказал.

– Не понимаю. – Акио встряхнул головой. – Просто не понимаю…

– Неужели? – холодно повторил Кисё.

– Послушай, ты! – Мгновенно разозлившись, Акио схватил его обеими руками за ворот рубашки.

Кисё, не делая попыток освободиться, поднял руку и положил ее Акио на запястье, слегка сжав прохладными пальцами. Парень почувствовал, что силы его покидают. Отпустив Кисё, он опустился на колени и разрыдался: последний раз он, наверное, так плакал в детстве, когда увидел Мацуи-сан, сидевшую под персиковым деревом и прижимавшую платок к разбитому лицу, но тогда он плакал от жалости и бессилия и еще, может быть, оттого, что именно в тот момент вдруг осознал, что он больше не ребенок и теперь ему придется жить в мире взрослых, в котором Мацуи-сан, даривший детям красивые морские безделушки, напивается и избивает мамашу Изуми, которая покупает им сладости в «Судзумэ». Это были болезненные слезы, но в них не было его вины, только чужая вина, вина всего взрослого мира перед его невинностью. Теперь же он плакал оттого, что его собственная вина была огромной и заполняла собой всю маленькую комнатку Томоко, и ее было достаточно, чтобы затопить весь остров и весь город Нагоя и докатиться до Исэ на противоположном берегу залива. Он закрыл лицо ладонями.