Книга Пять замерзших сердец, страница 37 – Лора Манель

Сегодня телеканалы все еще беспрестанно показывают хронику страшных событий, выводят в эфир послания людей, застрявших в своих кабинетах и пытающихся дозвониться кому-то из близких. Они кричат, плачут, говорят «прощай» и «люблю тебя». Я лила слезы, папа хотел прогнать меня от экрана, но я не далась, и тогда он его просто выключил. Я думала о маме в тюремной камере. Она тоже сидела перед телевизором? Знает, что случилось, или совсем отрезана от мира?

Сегодня среда, и я только что вышла от доктора Ламбера. Я говорила с ним об инциденте, о моей склонности анализировать любые события, сравнивая их с положением мамы или нашей жизнью после ее ареста. У меня возникают странные ассоциации, я сравниваю несравнимые вещи, не имеющие никакого отношения друг к другу, разной степени тяжести.

Вот пример: я смотрела на падающие башни и думала о жизни мамы и нашей тоже. Ее арест ударил по всем. Как самолеты. Но мы не рухнули. Покачнулись, вздрогнули, но устояли. Да, наша жизнь перевернулась, и ее придется отстраивать заново. Я все время думаю, какой будет мама, когда выйдет. Той же самой мамой? Или изменится? Иногда я пугаюсь этой «новой» мамы. Хочу, чтобы вернулась моя, ласковая и веселая (когда не кричит на нас без повода).

Я все это изложила доктору, и он не решил, что я сумасшедшая. Наоборот. «Это нормально, так ты принимаешь то, что принять трудно…»

Наша беда по сравнению с несчастьями нью-йоркцев и вообще всех американцев кажется мне ничтожной. Столько людей погибло! Столько семей ранены в самое сердце. Ужас, ужас, ужас… Я буду молиться за них.

Мне в голову иногда приходят странные идеи… которые на самом деле таковыми не являются. Ноги несут меня против моей воли, и я вдруг оказываюсь где-то неожиданно для себя самого. Как в день похорон. Инстинкт, потребность, но никак не обдуманный поступок.

Сейчас ноябрь. День всех святых позади. Люди почтили вниманием своих усопших. Дети отпраздновали Хэллоуин. Я повел Анаис и Флориана в чужой квартал: боялся, что их узнают даже под масками. Я веду себя, как параноик: подметные письма приходят реже, после того как я закрасил третью гадкую надпись на фасаде, «художники» вроде бы успокоились. Анаис не достают в коллеже. Похоже, люди в большинстве своем поняли, что Катрин попала в тюрьму по ошибке, и, как и мы, считают, что однажды ее оправдают.

И вот я на кладбище, у могилы Беатрис Лансье. Сам не знаю, зачем пришел сюда. Может, хотел еще раз сам во всем убедиться. Измерить любовь близких количеством цветов на могильной плите. Измерил. Ее любили и очень горюют. Читаю надписи на лентах: «Нашей маме», «Моей любимой»… Представляю себе семью и друзей, ждущих, что правосудие свершится, виновного найдут и покарают. На их месте я бы чувствовал то же самое. Но я не они. Я из противоположного лагеря. Неопределенного и трудно определяемого. Я ложная цель.

Иногда мне не терпится оказаться в суде, на процессе, чтобы все поскорее закончилось. Катрин оправдают, я не желаю верить, что юридическая ошибка не будет исправлена. Мы попытаемся жить, как жили до несчастья. Возможно, мы переедем в новый дом в другом квартале на другом конце города, рядом с пляжем Миним, например. Глядя на могилу, я вспоминаю фотографию Беатрис Л. из газеты. Красивая женщина с ласковым взглядом. Я думаю о ее муже… бывшем любовнике моей жены, которого рано или поздно увижу воочию. Этого момента я боюсь больше, чем любого другого, но отказываюсь брать на себя часть ложной вины Катрин или играть роль рогоносца… Буду держаться достойно.