Книга Вианн, страница 67 – Джоанн Харрис

Я могу остаться здесь. Присвоить это место. Здесь есть где спать и нет людей. Днем я буду искать пропитание в городе. А по ночам, когда все разойдутся, можно будет исследовать здание, бегать по пустым проходам, забираться на органные хоры и танцевать между колоннами.

Мне было всего восемь лет. И все же я помню это чувство. В восемь лет я уже умела добывать себе пищу на городских рынках. Я знала, где можно принять душ, где попить, где разжиться обувью и одеждой. В больших городах столько всего выкидывают! Надо только внимательно смотреть и оставаться невидимкой. Да, это место вполне может стать моим храмом. Я могу сбежать от матери.

Я знаю, что это звучит неблагодарно… и наивно. Особенно сейчас, когда я так скучаю по ней. Но в восемь лет мир устроен совершенно иначе и выглядит совсем по-другому. А рана от потери Мольфетты еще не зажила, и я не испытывала ни малейшей благодарности за наш особый статус. Мне отчаянно хотелось быть как другие дети; иметь дом, игрушку и кровать; отказаться от магии ради комфорта. Аромат ладана окутывал меня, словно теплое шерстяное одеяло. Бормотание голосов на латыни напоминало стертую от времени колыбельную. И я молилась Мадонне, Исиде и Санта Муэрте о защите, чтобы моя другаямать в конце концов сдалась и ушла…

Разумеется, она не сдалась. Она нашла меня. Догадалась, где я прячусь. А может, заглянула в карты, или руны, или пар над кофейной чашкой. В любом случае я проснулась от гула голосов и движения, когда прихожане расходились, и ощутила объятия матери, выносившей меня из исповедальни. «Вот ты где, chérie! Скорее домой».Голос чуточку громче, чем надо, взгляд сфокусирован на большой церковной двери, как будто кто-то может преградить нам путь.

Через два часа мы уже мчались на ночном автобусе прочь из города. В моих воспоминаниях это путешествие слилось со множеством точно таких же; размытые полосы уличных фонарей; кофе в придорожных кафе, сигаретный дым, чужой пот. Мать ничего не сказала о моей выходке, но я видела в ее глазах полное страха ожидание. Я пыталась бросить ее; я попытаюсь снова. Позже, намного позже, в Нью-Йорке, когда рак вгрызался в нее, как пила в гнилое дерево, когда она теряла связь с реальностью из-за морфина, она цеплялась за меня и повторяла: «Не бросай меня, Виан. Обещай, что останешься. Обещай, Вианну. Обещай…»

Я раньше не понимала, как одиноко быть матерью. Конечно, я была одиноким ребенком – братья, сестры, друзья, семья, все были принесены в жертву зову ветра, – но мне и в голову не приходило, что мать тоже это чувствует. Она говорила, что меня ей достаточно. Нас было достаточно друг для друга. Но в самом темном уголке души я знала, что мненедостаточно; что однажды я вырвусь на свободу. И теперь моя дочь проросла мне в самое сердце, и я уже страдаю от ее отсутствия, от предчувствия неизбежного. Она оставит меня, как и положено дочерям, улетит, подобно семенам одуванчика. Голос матери произносит: «Вот видишь? А я говорила, что когда-нибудь ты поймешь».Улицы Марселя заключены в рамки неоновых фонарей, совсем как той ночью, и пахнет кофе и сигаретным дымом, и мы снова в пути, всегда в пути, и мы выезжаем на автомагистраль. Superstrada, freeway, snelweg, Autobahn – множество имен одной и той же бесконечной дороги, которая пересекает годы и континенты, и в какой-то момент я засыпаю и вижу исповедальню, и просыпаюсь на рассвете в Тулузе, совсем одна в очередном новом городе.