Книга Учитель Пения, страница 84 – Василий Щепетнев

Стройка. Секретная стройка. Мозг, настроенный на определенную волну, тут же предложил варианты. Что-то, связанное с новой, послевоенной реальностью, которая уже наступала, тихо, без объявления, меняя ландшафты и судьбы. Что-то, о чем не пишут в местных газетах и не говорят на собраниях. Что-то, ради чего можно расселить целую деревню и стереть ее с лица земли — в буквальном и переносном смысле.

Я сидел и смотрел в темное окно, где отражалось мое бледное лицо в обрамлении темного ворота плаща. Снаружи был типичный провинциальный городок, засыпающий после трудового дня. Но где-то там, в пятнадцати километрах, в темноте, росло что-то новое. Не элеватор. Нечто иное. И это «нечто» уже отбрасывало свою длинную,холодную тень, достигавшую даже нашего Дома Культуры, где девушки разучивали танцы, а хореограф переставлял шахматные фигурки, готовясь к празднику.

Все было связано. Костюм с трофейного рынка. Немецкий мотоцикл на нашей улице. Исчезнувшая деревня. И я, с моей чужой памятью и слишком хорошей одеждой, шел по тонкому льду этой новой, послевоенной реальности, где приказы исполнялись беспрекословно, а элеваторы строились там, где им, казалось бы, не было места. Или не элеваторы? Знать ответ было опасно. Но игнорировать вопрос тоже уже не получалось. Он был задан. И теперь тикал, как невидимый часовой механизм, в самом центре беспокойной учительской жизни.

Партия, комсомол, исполком и профсоюз в Зуброве жили под одной крышей. Очень удобно. Эффективно. Экономно. Не нужно тратить время на перемещения по городу, рискуя в межведомственных пространствах отвлечься на всякие маловажные события. Всё под рукой: от подачи заявления на улучшение жилищных условий до получения приказа организовать субботник по очистке Похорь-реки от «древесного хлама и бытового мусора, привнесённого несознательными элементами». Здание это было монументальным, из рыжего зубровского кирпича, с колоннами у входа, которые давно нуждались в побелке, и с фигурами рабочего и колхозницы на фронтоне, чьим гипсовым лицам дожди и морозы придали выражение не столько решимости, сколько глубочайшей усталости пополам со страданием.

Прежде здесь было дворянское собрание. Уездный предводитель дворянства, человек с бакенбардами и тростью с набалдашником в виде головы Наполеона, зорко следил за тем, чтобы всё в здании соответствовало высокому предназначению: пахло воском, дорогим табаком и унаследованной от предков уверенностью в себе. Где тот предводитель? Истории предлагали несколько вариантов. Казнен революционными массами в семнадцатом (вариант героический, но маловероятный — Зубров был тихим местом). Бежал с остатками армии Деникина в Крым, а оттуда — в Париж, где коротает дни, вспоминая березки и томясь ностальгией под аккордеон (вариант романтический). Или, что правдоподобнее всего, тихо доживает свой век где-нибудь к востоку от Волги, служа делопроизводителем в районном ЗАГСе или приёмщиком стеклотары в ларьке потребкооперации. Последнее время в здании чувствовалось некоторое небрежение. Ну, понятно: война империалистическая, революция, война гражданская, голод, индустриализация, коллективизация, голод, ежовщина, война Отечественная, голод — последовательные волны истории, каждая из которых смывала с паркета последний лоск, оставляя вместо воска слои грязи, разводов от растопленного снега и придавленные каблуками окурки. Не до ремонтов. Ремонт — это для будущего. А настоящее было вечной подготовкой к чему-то более важному.