Книга Учитель Пения, страница 81 – Василий Щепетнев

— Сыграть? Да пожалуйста, — улыбнулся я, чувствуя, как на мгновение перестаю быть экзотическим экспонатом и становлюсь просто парнем с гармошкой. — Не жалко.

Я сыграл. И не просто сыграл, а сделал это тепло, с качающимся, убаюкивающим ритмом, каким эта песня и должна звучать. Народ любит знакомое. То, что слышал в темноте кинозала, глядя на экранную любовь. Музыку любят. Особенно танцевальное и особенно «про любовь» — ту самую, личную, не коллективную. Новое, даже самое гениальное, принимается редко и с боем. Со второго, третьего, десятого раза. Но есть мелодии особые. Они берут в плен сразу, с первого аккорда. Пробивают любую оборону усталости, скепсиса, идеологической бдительности. И бьют точно в сердце. Особенно тех, у кого это сердце еще помнит, как хотеть покоя и не находить его. Я видел, как замерли девушки в своем углу, как смолкли их щебет и смешки. Они слушали. Просто слушали. А Борис Анатольевич у своего столика сделал вид, что не слышит. Но голову не наклонял ни в какую сторону. Он просто сидел, глядя на деревянные фигурки, и лицо его было непроницаемым. В этой тишине, нарушаемой только звуком моего аккордеона, было что-то опасное и прекрасное. Крамольное. Как трофейный костюм на учителе пения.

Второй час репетировали уже вариант «молдовеняска-сырба». Гибрид прижился. Борис Анатольевич, похоже, даже проникся. Его шахматные фигуры теперь двигались по доске с новыми, более резкими и неожиданными маневрами, словно отражая мои музыкальные вольности. Он выкрикивал названия фигур и па: «Казачок» делает синкопу! «Паровозик» — с акцентом на вторуюдолю! Это был уже не просто танец, а тактическое упражнение, где каждая девушка была пешкой, превращающейся в ферзя на поле народного творчества. Моя же задача сводилась к тому, чтобы быть живым, дышащим метрономом. И я дышал. Мех аккордеона ходил ходуном, как легкие запыхавшегося бегуна.

Расставаясь, когда зал уже наполнился предвечерней сизой прохладой и запахом растаявшего на телах пота, Борис Анатольевич подошел ко мне ближе, чем требовалось для прощания.

— Вы мне эту мелодийку запишите, — сказал он негромко, почти конспиративно. — Вы же нотной грамотой владеете?

Вопрос был странный. Мы только что два часа ее отрабатывали. Он слышал. Девушки выучили движения. Но его просьба выдавала специфический тип мышления: ничего не доверять памяти, ничьей, даже своей. Все материализовать. Зафиксировать.

— С какой целью? — поинтересовался я, хотя ответ был очевиден. Мне хотелось услышать, как он его сформулирует.

Борис Анатольевич не смутился.

— Вдруг с вами что-нибудь случится, — произнес он ровным голосом, как если бы говорил о затупившейся корундовой игле, или о том, что может кончиться клей для подошв. — От жизни всего ожидать можно.

Это была не угроза. Это была констатация. В его мире люди были таким же расходным материалом, как патефонные иголки. Вышли из строя — нужна замена. Но чтобы замена вписалась в систему, нужна инструкция. Ноты и были инструкцией.

— Никто не знает своей судьбы, Борис Анатольевич, вы правы, — согласился я с той же деловой легкостью. — Непременно запишу. Как только, так сразу.

Обещание было воздушным. «Как только» могло никогда не наступить. Мы обменялись кивками — два конспиратора, договорившиеся о чем-то, что, возможно, не потребуется никогда, а возможно, потребуется завтра.