Книга Учитель Пения, страница 57 – Василий Щепетнев

Вот оно. Корень. Не просто придирка. Страх. Она боялась. Боялась, что в школу привезли непроверенный товар. Боевого офицера, который может иметь своё мнение. Который может наговорить чего-нибудь лишнего детям. А спрос потом будет с неё, с «ведущего педагога». Её карьера, её крошечная, но стабильная вселенная висела на волоске из-за каждого нового человека. Особенно такого подозрительного, как я. Бывший фронтовик — это всегда тёмнаялошадка. Кто знает, что он видел и какие мысли заронила в его сознание война.

— Понятно… — смиренно сказал я, опустив глаза. Потом поднял их. — Но неужели этот ваш Зощенко входит в учебную программу?

— Во-первых, Зощенко не мой, — вспыхнула она, — во-вторых, нет, не входит. Я спрашиваю из общекультурных соображений!

«Общекультурные соображения» в 1947 году — понятие растяжимое и крайне опасное. Так можно было спрашивать о чём угодно, от Шостаковича до генетики.

Я вздохнул, будто уступая её настойчивости.

— Отвечу. Во-первых, я вовсе не претендую на преподавание русского языка и литературы. Вы неверно трактуете разведданные. — я намеренно употребил военный термин. — Я всего лишь предложил свою помощь, буде в том появится надобность. Временную. А во-вторых… — я сделал паузу, глядя на неё с наигранным любопытством. — Вы уж просветите фронтовика, что это за зверь такой, Зощенко? Твардовского знаю, Эренбурга знаю, с Симоновым лично знаком, а Зощенко — нет, не довелось встречаться.

Я назвал имена столпов, кораблей, плывущих по правильному фарватеру. И вбросил личное знакомство с Симоновым — мелкая, но эффектная деталь, чтобы поднять свой статус и одновременно закрыть тему: я из другого, высшего литературного эшелона, мне ли разбираться в каком-то Зощенко?

Екатерина Петровна на секунду опешила. Личное знакомство с Симоновым било по её позиции, как тяжёлая артиллерия. Она собралась с духом, выпрямилась ещё больше, если это было возможно, и произнесла с ледяным торжеством:

— Зощенко — литературный пошляк и подонок!

Вот он, вердикт. Не её, а заученный, спущенный сверху. Она произнесла это с таким чувством выполненного долга, будто только что обезвредила вражескую мину.

Я кивнул, с видом человека, получившего важную разведсводку.

— Спасибо, что предупредили, Екатерина Петровна. Если встречу — руки не подам!

Это был рискованный ход. Чистейший, концентрированный абсурд, завёрнутый в патриотическую обёртку. Я играл на её же поле, но доводя логику до карикатурного предела.

Она не ожидала такого развития.

— Встретитесь? Вы? Как? Где? — её брови поползли вверх.

Я пожал плечами, с лёгкой, усталой улыбкой человека, повидавшего виды.

— Никто не знает чужой судьбы, Екатерина Петровна. Своей тоже.

Помолчал, давая словам нависнуть ввоздухе.

— Он, ваш Зощенко, верно, считал себя писателем. В журналах печатался, орден получил от Советской власти, книжки в каждой библиотеке на красных полках лежали, спектакли в театрах шли, отдельную квартиру имел, дачу в Сестрорецке построил… Но пробил час, и Партия разоблачила его! Теперь пошляка и подонка ждёт иная судьба, — я понизил голос, сделав его почти заговорщицким. — Не ездить ему в спальных вагонах в Кисловодск, не отдыхать в санатории в номере люкс, не пить целебный нарзан, — я рисовал картину падения Люцифера с небес в земную грязь. — И представьте, Екатерина Петровна: пойдёте вы, к примеру, латки на туфли поставить, в будочку, что на Южном Рынке, а сапожником там — Михаил Михайлович! Подадите вы ему руку? Не подадите! — я ударил кулаком по ладони. — И я не подам. Тем более, что слышу о Зощенко в первый раз.