Книга Учитель Пения, страница 38 – Василий Щепетнев

— Нет, — отрезал Герой, и в его голосе прозвучала командирская нота, та самая, что не обсуждается. — Пехота — не годится. Я тебя подброшу.

Мой внутренний советник, тот самый, что всегда на заднем сидении, насторожил уши. Слишком быстро. Слишком любезно.

— Да стоит ли утруждаться, куда-то ехать… — начал я отнекиваться, играя в скромность.

— Не куда-то, а домой, — парировал Герой. Он рассмеялся, и смех его был громким, открытым, но пустым внутри, как звук из патефона — Думал, я здесь живу? Нет, брат, я здесь просто в гостях. Как и ты.

Я невольно улыбнулся в ответ. Это была автоматическая, оборонительная реакция. Когда смеются над тобой, лучше смеяться вместе.

— По рюмочке, отметить покупку? — голос Валентины прозвучал неожиданно тепло. Она уже доставала из буфета, стоявшего в углу, графин синего, почти черного стекла. Свет лампы играл в его гранях, отливая густым сапфиром. И три большие, массивные, так называемые «железнодорожные» рюмки. Рюмки для мужских разговоров и трудных решений.

— Я бы рад, душа горит, — с искренним сожалением в голосе сказал Герой, поднимая ладонь, словно останавливая трамвай. — Но перед полётом — ни-ни. Даже на «Цюндаппе». Он, зверь, быстрый, но своенравный. Один неверный вздох — и прощай, любимая береза, здравствуй, родная сосна.

— Ну, а нам можно, — с легкой, почти девичьей улыбкой потянулась за графином хозяйка. Ее пальцы уже обхватывали граненое горлышко, но я, движимый внезапным порывом пражской галантности, перехватил сосуд.

— Позвольте поухаживать.

Ее глаза блеснули — удивленно, с одобрением.

— С удовольствием, — ответила она, и в этот миг казалось, что в комнате стало чуть светлее.

Графин был тяжелым, солидным. Пробка — хрустальная, идеально притертая, с глухим, бархатным хлопком поддалась моимпальцам. И тогда в комнату ворвался он. Аромат. Не просто запах спирта. Аромат времени, терпкости, дубовых бочек и далеких, солнечных склонов. Коньяк. Видит Создатель, настоящий коньяк. И не какой-нибудь «три звезды» из распределителя, а хороший, выдержанный коньяк. В этом городе, в этой квартире, с этими людьми — это было так же неожиданно, как найти гранатовый браслет на помойке.

Я разлил золотисто-янтарную жидкость по рюмкам. Жаль, водочные, не коньячные, слишком грубые для такого напитка. Но выбирать не приходилось.

Поднес свою порцию к носу. Аромат был тонким, но элегантным и сложным, как узор на персидском ковре. В нём угадывались оттенки старой доброй кожи, кофейной пенки с корицей и что-то еще, неуловимое — может, пыль с дорог Коньяка, а может, просто игра воображения.

— За победу! — резко сказала хозяйка, и, прежде чем я успел что-то ответить, лихо выпила свою порцию в два больших, мужских глотка. Без церемоний, без смакования, без закуски. Как водку. Жест был настолько откровенным и лишенным изящества, что в нем читался вызов. Мне. Ему. Всем.

Я же пил, как учили. Маленькими, медленными глотками, давая напитку раскрыться на языке, обволакивать нёбо, рассказывать свою историю. Вкус был мощным, с доминирующими нотами старого дуба и грецкого ореха, потом вступали чернослив, изюм, ваниль… и пряные, почти лекарственные оттенки гвоздики. И там, в самом финале, на задней стенке горла, оставалась едва уловимая, вяжущая нотка. Лауданум? Не знать — так и не заметишь. Но я заметил. Полковник Бронский научил замечать.