Книга Учитель Пения, страница 41 – Василий Щепетнев

— Молодца, — похвалил капитан, уже сидя в седле, заводил двигатель. — От винта!

«Цюндапп» завелся не с первого раза. Не со второго. Он взревел с третьей попытки, и этот рев разорвал тишину улочки, где-то вдали залаяла собака. Даже немецкая работа в чужих руках может капризничать.

Мы рванули с места, и улочка поплыла навстречу, превратившись в мелькание темных стен, спящих окон, одиноких фонарей, от которых мы уплывали, как от маяков. Мы мчались. Ну, по сравнению с пешим ходом — определенно мчались. Каждую выбоину, каждую щель между булыжниками я чувствовал всем телом. Не Прага, ох, не Прага! Здесь мостовые не целовали колеса, они кусали их, и эта тряска отдавалась в зубах знакомой, окопной болью. Вдруг, без предупреждения, Виталий сбавил ход. Рев мотора снизился до урчания. Он свернул в узкий, совсем уже неприметный проулок, больше похожий на трещину между двумя мирами. Фонарей здесь не былововсе. Только высокие, слепые заборы и запах сорной травы.

— Здесь срежем, — бросил он через плечо. — И короче, и дорога глаже, а то растрясет тебя, пехоту, в мелкие части.– Не вижу препятствий, — пробормотал я в ответ, и мои собственные слова показались мне эхом, доносящимся из пустого колодца.

Луна, тем временем, выкатилась из-за редких облаков и повисла в небе, заметно выше, чем прежде. При таком свете можно было бы читать газету, если бы она у меня была. Но газеты не было. Была только звенящая в ушах тишина, нарушаемая урчанием мотора, да тяжесть на коленях, которая начинала казаться неестественной, зловещей.

«Цюндапп» выехал на простор, подъехал минут пять по полю, к зарослям терновника — и плавно остановился. Мотор смолк. Наступила тишина, в которой стало слышно, как стучит кровь в висках.

— Отлить нужно, — сказал капитан. — У Валентины неудобно было, а нужно. Тебе тоже не помешает. Разгони хандру.

— Не… Никогда не помешает, — сонно, с преувеличенной вялостью ответил я. Выбрался из-под аккордеона, поставил футляр на сиденье, ступил на землю. Земля покачнулась, я схватил трость и нашел архимедову точку опоры.

— Кто утром ходит на четырех, днем на двух, а вечером на трёх? — спросил я ночь. — Фронтовик-инвалид! — И захохотал, одиноко и нелепо, а потом смех перехватило в горле, и я закашлялся, горько и продолжительно, пока глаза не налились слезами.

Мы подошли к кустам терновника. В лунном свете они казались грудой черного, спутанного железа. Спирали Бруно и рельсовые ежи.

— Это… Это где мы? — спросил я, делая вид, что озираюсь с недоумением. — Терновая старица, что ли? За городом же.

— Она самая, лейтенант, она самая, — подтвердил Герой, расстегивая ширинку. Его профиль в лунном свете был резким, как у орла. — Красивое место. Спокойное.

— Так это ж не к городу, а наоборот, из города. Мы же назад поехали.

— Пять минут езды — пустяки. Зато воздух какой! — он глубоко вдохнул, раздувая ноздри.

Воздух и вправду был особенный. Отчетливо, холодной струей, тянуло откуда-то сыростью и илом — пахло рекой. Но этот запах перебивался другим. Табак. «Беломор». Дороже «Севера», дешевле «Казбека». И пахло им не от капитана. Пахло из кустов. Кто-то недавно курил здесь.

— Ты вот что, лейтенант… — начал капитан, закончив свои дела и поворачиваясько мне. Его лицо было в тени, и только глаза слабо отражали лунный свет, как у животного. — Ты скажи честно. Тебя такая жизнь устраивает?