Книга Учитель Пения, страница 34 – Василий Щепетнев

— Просто Виталий, — отрезал он, отступая и пропуская меня внутрь. — Не люблю церемоний.

Он провел меня в горницу. Сделал это по-хозяйски. Почти. Но в этом «почти» сквозила вся его позиция: он здесь не хозяин, но чувствует себя увереннее гостя.

— Павел, — успел я впустить свое имя в пространство между нами, пока он двигал стул.

— Где воевал? — спросил он, усаживаясь на свой стул с видом командира, начинающего допрос. Другой стул, подвинутый в мою сторону, был приглашением приземлиться. Следовать приказу.

— Да везде, — ответил я, садясь. — С сорок первого и дальше. Закончил в Праге.

— Ранения? — он кивнул на мою трость, прислоненную к стулу. Взгляд у него был прямой, пытливый, выявляющий слабые места.

— Есть маленько, — согласился я, делая вид, что проверяю шов на галифе.

— У меня тоже, — серьезно, без тени бравады или жалости сказал Виталий. Это была констатация общего знаменателя. Мы оба битые. Факт.

— А в каком ты звании? — спросил он вдруг, и в его глазах мелькнул осколок иронии. — Вдруг майор, а я тебе тыкаю, неловко потом будет.

— Лейтенант, — признался я.

— А я капитан, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка сожаления, тут же заглушенная. — Не дослужился до майора, не судьба. Хотя рядышком, рядышком стоял. Рукой подать.

— Я тоже недалече от майора был, — сказал я, разглядывая трещину в штукатурке над его головой. — Но возгордился, а Бог — не Митрошка, видит немножко. И вот — лейтенант.

— Пехота? — продолжал он свой опрос.

— Царица полей, — ответил я.

— Я летчик. Истребитель. — Он помолчал, оценивая меня. — А зачем тебе, пехотинец,аккордеон?

— В «Карлушу» думаю устроиться баянистом, — сказал я, вынимая пачку «Севера». Предложил. Он отказался кивком. — И просто инструмент серьезный, в жизни пригодится. Душа требует.

— Баянистом? — брови Виталия поползли вверх. — Так ты музыкант?

— Не то чтобы музыкант, — сказал я, прикуривая. Дым заклубился в луче лампы под потолком. — Но нужно же как-то на хлеб зарабатывать.

— Другого дела не нашёл? — в его вопросе звучало искреннее недоумение.

— Со школы — в армию, — пожал я плечами. — Потом, после первого ранения, отучился на курсах младшего комсостава. Что мне теперь, на завод учеником токаря идти, что ли?

— А баянист… — протянул он, и в этом протяжном звуке было сомнение.

— А что баянист? — я сделал глоток дыма. — Играю неплохо. Музыкалку местную кончил, с отличием. Для большого города, конечно, не гожусь, а для Зуброва — самый раз. Я человек вольный, дети по лавкам еды не просят, жены нет, родители себя обеспечивают. Поиграю на баяне, приду в себя, а там видно будет.

— Видно будет… — в раздумье, почти про себя, повторил он мои слова. Его взгляд стал расфокусированным, будто он увидел не трещину на стене, а что-то свое, далекое и туманное.

Вроде обыкновенный разговор двух фронтовиков, двух покупателей, случайно столкнувшихся у чужой двери. Но чувствовалось в его расспросах что-то иное. Он выспрашивал не из праздного любопытства. Он оценивал. Как хозяин, нанимающий работника. Или как капитан, принимающий в батальон нового ротного. Узнал и про боевой путь, и про ранения, и про планы на мирную жизнь. Составил представление. Для чего?

Тишину нарушил стук входной двери. Хозяйка вернулась, как и обещала, без пяти восемь. Вместе с ней в комнату вплыл вечерний сумрак, запах улицы и далекой сирени. Заграничные духи, это не «Кармен». На ней был легкий пыльник, она сбросила его на спинку стула с жестом человека, вернувшегося домой после скучной, но необходимой службы. Посмотрела на нас, сидящих друг напротив друга, как два шахматиста перед началом партии.