Книга Учитель Пения, страница 32 – Василий Щепетнев

— Всяко бывает, — ответил я, но бедро заныло пуще прежнего. Один баянист — ну, с кем не бывает. Жизнь что сито, люди сквозь нее просеиваются, как манка. Два — это уже закономерность. Желтая карточка. Предупреждение. Три — красная. Удаление с поля. Но поле было какое-то слишком тихое. И только ли три?

— Так что ты приходи, когда Егор Васильевич вернется. Директор. Без него тут никто ничего решать не станет и не может. У нас порядок.

— А когда он вернется?

— Вернется завтра. А ты приходи послезавтра. Завтра Егору Васильевичу не до пустяков будет. — Она посмотрела на меня свысока, поставив точку в нашем диалоге.

Пустяки. Я и мои проблемы. Пропавшие баянисты. Война, отголоски которой бродили по городу, как неприкаянные духи. Все это было мелко, несущественно на фоне слета работников культуры и горящего числа «30» на фронтоне.

Я развернулся и пошел к выходу. Очередь не уменьшалась. Зрительный зал на пятьсот мест. Не пустяк. В будни — два сеанса, в воскресенье — четыре. Для Зуброва это выставка счастья, вход недорог, от трех до пяти рублей за билетик. Место, где собираются уцелевшие, чтобы увидеть иную реальность, где разведчики неуловимы, хирурги — гениальны, а любовь — обязательно победит. Увидеть и уверовать.

На улице стемнело окончательно. Фонари стали ярче, но темнота между ними — гуще, непроглядней. Я постоял немного, глядя, как пары и компании скрываются в распахнутых дверях «Карлуши». Онишли смотреть «Подвиг разведчика». Профессионала, который не ошибается. Который знает, кто враг, а кто друг. Которому я мог бы позавидовать, если бы во мне еще оставалось место для эмоций.

Я закурил, прикрыв ладонью огонек, по старой фронтовой привычке. Где-то там, в городе, были еще два кинозала, поменьше. Там крутили старые, затёртые ленты. С обрывами и пропусками. А здесь — новое. Сразу после Чернозёмска. Свежее, как только что напечатанная газета. С правдой, одобренной и разлитой по бутылкам.

«Подвиг разведчика». Как же. Я швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком и двинулся прочь от огней, в ту самую жизнь, которая не укладывалась в сеансы, не имела четкого сценария и в которой пропадали баянисты, играющие душевные вальсы. Исчезали бесследно, оставляя после себя только тишину, вопросы да ноющую боль в бедре у тех, кто остался и пытался понять правила этой новой, странной, послевоенной игры.

Тишина нарастала по мере того, как я углублялся в паутину второстепенных улочек. Она ползла из подворотен, падала с ржавых карнизов, и липла к подошвам, словно жидкая грязь. Тротуар, некогда приличный, скукожился до узкой каменной ленты, а асфальт на проезжей части напоминал шкуру прокаженного — в язвах, заплатках и вздутиях. Фонари, те редкие железные стражи, что еще держались на своих постах, горели с оглядкой. Сначала через одного, будто перешептываясь в ночи. Потом через два, притихшие в ожидании беды. А там и вовсе — через три, оставляя целые провалы черноты, где шаги звучали громче, а собственная спина чувствовала ледяное прикосновение чужого взгляда.

Что поделать. Страна огромная, война только что завершилась, на все улицы ламп не напасёшься. Особенно когда мальчишки, у которых вместо игрушек — рогатки, соревнуются в меткости и дерзости. Разъяснять и пресекать — задача педагогов. Одна из тем вчерашнего педсовета. Я почти слышал их голоса: «Дети войны, понимаете, травмированы…» Да мы все травмированы. У одних — осколками в плоти, у других — в душе. А у кого-то и то, и другое.