Книга Учитель Пения, страница 117 – Василий Щепетнев

Борис Анатольевич теперь смотрел на меня с изумлением, но Золотая Звезда Героя хранила обладателя от вмешательства. Да и как вмешаться? Скажешь что-нибудь не то — а я, между прочим, кровь проливал. Неудобно получается. Дипломатия закулисья тоньше, чем кажется.

Девушки слушали, позабыв обо всем, и лишь за десять минут до выступления, когда в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат, Борис Анатольевич всё же вмешался:

— Время разминки.

Разминка — дело архиважное, и я немедленно умолк. Булгаков подождёт. И прокуратор подождёт. А вот мышцы у девушек могутостыть, и тогда остынет и «Молдовеняска». Искусство нам этого не простит.

Я смотрю, как они тянут носочки, как Ольга прогибается в спине, как Света, вторая солистка, поправляет сбрую. Они красивые. Молодые. Им бы замуж, детей, жизнь обычную, человеческую. А они тут, в «Карлуше», перед знатными людьми, доказывают, что провинция тоже умеет плясать. И я им помогаю. Я, Герой Советского Союза, аккомпанирую им на аккордеоне, потому что так сложилась жизнь.

После разминки сразу пошли на сцену.

Выступали девушки здорово, без скидки на провинцию. Борис Анатольевич — большой мастер. И я старался. Пальцы бегали по кнопкам сами, на автомате, а мысли где-то далеко. Там, где пахнет порохом и сырой землей. Где вместо аплодисментов — разрывы снарядов. Где «бис» никто не кричит, потому что некому.

Но больше всего успехом номер обязан именно девушкам. А успех был такой, что «Молдовеняску» пришлось исполнять на бис. Что-то в танце появилось такое, чего не было на репетиции. Недосказанность, надежда, мечта. Возможно, история, рассказанная мной, повлияла? Гадать не буду.

Я смотрю на них, когда они танцуют на бис, и вижу, как горят их глаза. Они уже не в Чернозёмске. Они в Москве, на сцене Большого театра. Им аплодирует сам товарищ Сталин. А я всего лишь аккомпаниатор. Я создаю фон для их мечты.

Когда мы вернулись в Закулисье, опять была радость, но радость уже не детей. Обнимали и целовали Бориса Анатольевича, а вот меня не обнимали, хотя я был бы не прочь. Нет, со мной обращались как с фарфоровой статуэткой, очень красивой, редкой, ценной, но прикасаться страшно, вдруг повредишь ненароком.

Ольга подошла близко, посмотрела в глаза, улыбнулась:

— Павел Мефодьевич, вы сегодня так играли… Прямо душа пела!

Я кивнул. Душа пела. Интересно, где она сейчас, моя душа? Не там ли, в Варшаве, где я оставил кусок себя? Или здесь, в прокуренном закулисье, где пахнет потом, пудрой и духами?

Или мне это просто казалось. Головокружение от успехов.

И здесь к нам вошел директор «Карлуши», Егор Васильевич, с извещением, что всю «Берёзку» в полном составе приглашают на ужин после окончания концерта. Баянисту захватить инструмент.

Сказал, и ушёл, не дожидаясь нашего согласия. Чего дожидаться, говорится «приглашение», а слышится «приказ».

Я смотрю на дверь, за которойскрылся директор. Интересно, что это за ужин? Для знатных людей? Или для нас, артистов, тоже найдется местечко за столом, подальше от начальства, поближе к выходу? И почему баянисту захватить аккордеон? Будут петь? Или, может, танцевать? Или просто для антуража, чтобы было чем занять паузы между тостами?