Книга Учитель Пения, страница 114 – Василий Щепетнев

Я делаю шаг вперед, к свету рампы. На груди тяжело и празднично. Петька Сидоров сглатывает, глядя на Золотую Звезду. Зина Кузнецова сжимает мою ладонь своей холодной, влажной ручонкой.

— Главное, — говорю я тихо, чтобы слышали только они. — Не петь слишком громко. Петь нужно сердцем.

Они не понимают, но кивают. Как все в этой стране.

Где-то в зале гаснет свет. Гул стихает. Сейчас распахнется занавес, и мы шагнем в этот ослепительный свет, где сидят лучшие из лучших, где пахнет «Шипром» и счастьем, и где никто не знает, чего на самом деле стоит этот белый верх и этот темный низ. И сколько жизней уместилось между ними.

— Пошли, — говорю я. — Споем для тех, кто остался.

И мы выходим на сцену. Петь новые песни. Премьерное исполнение.

Так и объявила ведущая:

— Детский хор Второй общеобразовательной школы-десятилетки впервые исполнит песню «Россия — Родина моя».

Но автора музыки и слов не назвала. Я попросил. Узнав, что песня одобрена на самом верху, организаторы не возражали. Скромность украшает.

Дети постарались, и публика приняла если не восторженно, то благосклонно. Мелодия приятная, слова душевные: «Когда иду по чернозёму, где пахнет мятою трава, природа шепчет мне с любовью свои заветные слова».

Я слушаю их со стороны, из-за кулисы, и в голову лезет странная мысль: а ведь Вано Мурадели, наверное, сейчас сидит где-то в Москве, пьет чай и даже не подозревает, что его мелодия, которую он напишет через несколько лет, звучит сейчас в провинциальном городке Зуброве, в «Карлуше», перед ударниками и передовиками. И Владимир Харитонов тоже не знает, что его ненаписанные стихи поют дети в белых рубашках с бумажными гвоздиками.

Стыдно красть? Ничуть. Солдатская смекалка, только и всего. Всё для общего дела.А Вано Мурадели и Владимир Харитонов напишут что-нибудь другое, ещё лучше. Таланты-то великие. У них и мелодий, и стихов много. А у нас? У нас — хор, ответственное задание, и директор, который смотрит соколом.

Я вспоминаю, как на фронте мы заимствовали где только могли всё, что могло пригодиться. И никто не называл это воровством. Военная необходимость. Так и тут — мирная необходимость.

Нам аплодировали.

Ладоши хлопают ровно, ритмично, как на партсобрании, когда нужно показать единодушие. Но я слышу в этом хлопанье что-то ещё. Хлоп-хлоп-хлоп. Спасибо, товарищи.

И мы сразу спели вторую:

«Сестренка Наташка теперь первоклашка, согрета любимой страной, и знает об этом вся улица наша, и знает об этом наш Сталин родной!»

Последнюю строчку написал Петр, для верности. Попробовали бы после этого не утвердить песню!

Тут уже аплодисменты были громче. И даже пара выкриков «ура» из задних рядов, где сидели, судя по одежде, попроще — может, с завода, может, с фабрики «Снежинка» делегация. Им понравилось. Им всегда нравится, когда про Сталина. Им нравится, когда все просто и ясно: сестренка Наташка — первоклашка, страна ее любит, Сталин знает. Круг замкнулся. Можно жить спокойно.

А настоящие авторы? Не обделил ли я их? Вопрос интересный.

Я думаю об этом, пока дети кланяются, пока Варвара Степановна вытирает платочком глаза (растрогалась, старая), пока юные учительницы переглядываются и кивают: справились, мол, задание выполнили.

Вопрос интересный, но праздный. Если бы Пушкин в двенадцать лет прочитал «Руслана и Людмилу», как бы повлияло это на его творчество, на его жизненный путь?