Книга Учитель Пения, страница 118 – Василий Щепетнев

Бориса Анатольевича подобное приглашение врасплох не застало. А девушки были слегка растеряны. И он начал проводить инструктаж:

— Вести себя скромно, первыми не говорить, на вопросы отвечать четко и ясно, и, самое главное, никому никакими просьбами не докучать…

Он говорил, а я слушал и вспоминал другой инструктаж. Другой, перед другой операцией. Тогда нам говорили: «Ни шагу назад, за Волгой для нас земли нет». А здесь — «никому не докучать». Разница есть. И в то же время ее нет. Там — жизнь и смерть. Здесь — карьера и репутация. Но принцип один: ты винтик, ты исполняешь, ты молчишь.

Я смотрю на девушек. Они слушают Бориса Анатольевича, кивают, запоминают. Хорошие девочки. Послушные. Из таких получаются отличные жены, матери, работницы. И танцовщицы. Только вот научит ли их кто-нибудь, что иногда нужно не молчать? Что иногда говорить — это единственный способ выжить?

Наверное, не научит. Не та система. Не то воспитание.

Я вышел в коридор, чтобы не смущать своим присутствием. Мне наставления ни к чему. Павел Первый и не в таких переделках бывал. Но скрывать нечего — не любил он подобные посиделки высшего эшелона. Равным быть нельзя, холуем — не хочется, остается что? Остается быть офицером при исполнении служебных обязанностей.

Я поправляю на груди Золотую Звезду. Обычно она в пражской коробке. Там, в коробке, она легкая. А здесь, на гимнастерке, давит. Но я ношу. Потому что так надо. Потому что это — часть меня. Того меня, который остался там, в Праге.

Пора. Я вернулся в комнату, где «Березка» уже заканчивала сборы. Девушки прихорашивались перед большим зеркалом, Борис Анатольевич поправлял галстук.

— Павел Мефодьевич, — Ольга снова рядом, глаза блестят. — А вы с нами пойдете на ужин?

— Куда ж я денусь, — говорю. — Приказ есть приказ.

Она смеется:

— Какой же это приказ? Приглашение!

— Приглашение, — соглашаюсь я. — Конечно, приглашение.

Мы оба знаем, что это неправда. Но правда никому не нужна. Правда — это то, что остаетсяза кулисами. А на сцене — танец, музыка, аплодисменты.

Я беру аккордеон, проверяю ремни. Инструмент тяжелый, но я привык. Я вообще ко многому привык. К тяжести на груди, к тяжести в душе, к тяжести чужих ожиданий.

— Пошли, — говорю. — Покажем знатным людям, как мы умеем веселиться.

Мы выходим из закулисья. Впереди — ужин, тосты, разговоры ни о чем. И аккордеон, который будет играть, пока не попросят остановиться. А потом будет утро, и новый день, и новая работа. Страна должна стать краше, чем прежде.

Мы идем по коридору. Впереди — свет, голоса, запах еды. А позади — пустая сцена, кулисы и тишина.

Ужин — это для совсем узкого круга. Райком, райисполком, директора фабрик, начальник милиции — всего около двадцати крупных руководителей. Но почти все — с жёнами, что не может не радовать. Советский человек, советский руководитель всегда примерный семьянин. Ну, почти всегда.

Нас, «Берёзку», усадили на дальнем от первого секретаря райкома конце стола. Дорого дали бы многие в городе, чтобы быть на нашем месте. Но на нашем месте — мы.

Я оглядел зал. Длинный стол, покрытый белой скатертью, накрахмаленной до хруста. Приборы. Лица. Много лиц. В центре — первый секретарь, грузный мужчина с тяжелым подбородком и умными, цепкими глазами. Рядом — его жена, дама в строгом темном платье с брошью у горла. Дальше — предрика, ещё дальше начальник милиции, полковник который, кажется, даже за столом сидит навытяжку. Директора фабрик, ещё какие-то люди, которых я не знал, но по манере держаться угадывал — свои, номенклатурные.