Книга Учитель Пения, страница 103 – Василий Щепетнев

Последний ученик, кряжистый парнишка с разбитой губой, шмыгнул за дверь. Тишина налетела внезапно, густая, как вата. Её нарушают только собственные шаги. Отнес аккордеон в учительскую, а потом уже мы, учителя, дружной весёлой гурьбой отправились в актовый зал. Очередное собрание.

Не партийное, не комсомольское, даже не профсоюзное. Общешкольное. Явка строго обязательна. В объявлении, приколотом к расписанию уроков, стояли три восклицательных знака. Как три гильзы от трёхлинейки.

Ничего удивительного. По всему Зуброву такие собрания. Да что по Зуброву — по всей стране. Словно часы на Спасской башне пробили полдень,и время пошло, покатилось, полетело, и долетело до Второй школы. Теперь и наша очередь.

Люди рассаживались по скрипучим стульям, стараясь держать на лицах выражение государственное — спокойное, уверенное, деловое. Никаких эмоций. Ни тени сомнений, сожалений или, не дай бог, неудовольствия. Лица-маски, выточенные из добротного советского дерева. Я сел с краю, у окна, откуда был виден клочок неба и голый тополь во дворе.

Слово взял парторг, Фома Фомич. Он встал, поправил пиджак на тощей фигуре, оглядел зал взглядом, который видел не людей, а процент выполнения плана. Кашлянул два-три раза, не потому что болел, а чтобы обозначить начало официальной части.

— Товарищи! В преддверии славной годовщины, тридцатилетия Великой Октябрьской социалистической революции, наша задача, задача работников народного образования, — показать наглядный пример всему району!

Голос у него был трескучий, как двигатель трактора на холостом ходу.

— Мы обязаны явить пример сознательности и единства с политикой партии. А именно — всемерно поддержать и подписаться на Государственный заём восстановления и развития народного хозяйства. Второго выпуска.

В зале замерли. Не дышали. Знали, конечно, знали. Но на что-то надеялись. Теперь же надеждам пришел конец.

— И подписаться достойно. Не менее чем на месячную зарплату. Спокойно, товарищи, спокойно! — Фома Фомич сделал успокаивающий жест ладонью, будто усмирял невидимую волну паники. — Это не значит, что вы не получите сентябрьскую зарплату. Конечно, получите! Выплаты будут разбиты на год. То есть в месяц придется отдавать лишь небольшую, вполне посильную. Это по плечу каждому. Итак, сегодня, непременно сегодня, дружно пишем заявление в бухгалтерию. С просьбой подписать на заём в сумме месячного заработка и рассрочить платеж на год. Всем понятно?

Тишина сменилась невнятным гулом. Понятно было всё. Так понятно, что кушать не хотелось. Тошнило.

Первой поднялась Анна Андреевна, завуч. Женщина с профилем римской матроны и сердцем Арины Родионовны.

— Фома Фомич! Я прошу вас передать в райком партии, что коллектив нашей школы единогласно и с огромным энтузиазмом поддерживает эту важнейшую инициативу! Да как может быть иначе? Государство о нас заботится, а мы должны… мы просто обязаны ответить на эту заботу!

Она говорилагорячо, с пафосом, но глаза её, холодные и светлые, как два осколка зеркала тролля, бесстрастно скользили по рядам, выискивая того, у кого не хватает радости на лице.

От профсоюза полную солидарность, готовность и благодарность высказала химичка, Мария Игнатьевна. Её речь была короткой, как формула воды, и такой же неизменной. Потому что без нее, без полной готовности на всё — «и не туды, и не сюды».