Книга Учитель Пения, страница 102 – Василий Щепетнев

Я повернулся к главарю. Тот сидел на земле, придерживая сломанную руку, скрипел зубами от боли и злости.

— Ну, что, сдаёшься в плен, или как? — спросил я почти вежливо, легонько пнул его носком сапога.

Тот лишь матюкнулся, густо, сочно, с больной фантазией.

— Нет? Это зря, — вздохнул я. — Потому что если противник не выказал явной и недвусмысленной готовности к сдаче, его необходимо подавлять. Вплоть до полного уничтожения. — Я произнёс это назидательно, зачитывая главу школьного учебника будущего своим временным подчиненным, Ване и Васе. Те слушали, затаив дыхание.

Пнул уже не легонько. По сломанной руке. Он завопил на всю улицу, но никто почему-то не выглянул.

— Всё, хватит, твоя взяла, сдаюсь, — прошипел он, и в его глазах плескалась чистая, неразбавленная ненависть.

— Тогда вставай. Бери свой мешок. И пойдём. К дежурному. Там разберутся.

— У меня рука сломана! — взвыл он, уже не столько от боли, сколько от несправедливости.

Я наклонился к нему, чтобы он видел только моё лицо в полутени. Говорил тихо, но чётко.

— У тебя одна рука сломана. А другая — пока нет. Понял? Нести можешь.

Он посмотрел на меня, и что-то в его взгляде дрогнуло. Увидел не бригадмила, а кого-то другого. Кого именно — не знаю. Но сдался окончательно.

— Понял, понял.

И мы пошли. Нестройными рядами. Вася, Ваня и главарь — каждый со своим мешком набитым вожделенным «вторым фронтом».

А я шёл налегке, моя добыча сегодня — нож. Опять стропорез. Немецкий. Интересно, они тут что, лавочку открыли по сбыту трофейного оружия? Или просто мода такая у уличныхавторитетов — щеголять немецким качеством?

Я шёл, а в голове стучало: «До двадцати пяти. До двадцати пяти».

И тишина. И тени, то коротенькие, то длинные, шли вместе с нами по брусчатке, как немые свидетели.

Последние звуки «Марша энтузиастов» растаяли в пыльном воздухе класса. Я снял с себя ремни, поставил аккордеон на стол. Савраска может отдохнуть. Сыграно, точка.

— Всё, мальчики и девочки, на сегодня закончили. Можно расходиться.

Я наблюдал, как лица, с минуту назад напряжённые в попытке взять верные ноты, размягчились, превращаясь обратно в детские — веснушчатые, озорные, голодные. Они ждали продолжения. Волшебного часа, когда можно петь и улыбаться. Я его давал, этот час. Единственный в этой школе.

— Задание на дом: пойте, не стесняйтесь. Упражнениями не только мускулы развиваются, но и голос тоже.

Я сделал паузу, глядя в потолок, где трещина у края лепнины изгибалась, как нотный знак.

И ум, — хотел добавить про себя. — Упражнениями развивается ум. Чтобы слышать фальшь. Чтобы различать музыку и шум. Чтобы молчать, когда поют не те слова.

Хотел, но не добавил. Не время. Ещё не все зубы сменились у детишек.

Дети, грохоча откидными крышками парт, хватая портфели, полились к двери. Любят мои уроки. Не сомневаюсь. Во-первых, весело. Никаких «откройте тетради» или «к доске пойдёт». Слушай да пой, главное — дружно и громко. Во-вторых, домашние задания были сказкой. Ни тебе задач на движение поездов, ни писать сочинение по рассказу «Муму», ни зубрить неправильные стихи «А нынче погляди в окно». Что там глядеть, если вчера была вьюга? Ничего в окно не увидишь, замерзло окно, всё в ледяных узорах. Нет, мои задания другие: спойте что-нибудь, что нравится вашей бабушке, или узнайте, какую песню чаще всего пели в вашей семье, когда ждали с фронта. Задания, от которых не болела голова, а щемило где-то под рёбрами.