Книга Молодость, страница 95 – Александр Долгирев

Бэнд сыграл несколько композиций и словил аплодисменты намного большие, чем парень с гитарой, что немного раздосадовало Бертини. Вслед за джазменами выступал парень с совершенно безумной прической, который пел по-английски. Бертини совершенно не понимал, что он поет, но поймал себя на том, что притопывает ногой в такт.

Люди продолжали приходить в «Римский бит». Сальваторе было весело. Он вдруг понял, что чувствует себя пьянее, чем должен быть на самом деле. Чиро, судя по его лицу, тоже, наконец, расслабился и теперь просто получал удовольствие.

На сцену вышли четверо молодых парней. Трое были с электрогитарами, один, похожий на грустного пса, устроился за барабанной установкой. Парень в очках поприветствовал публику на английском, выдавив по-итальянски лишь прескверное «Добрый день!», а после этого они начали играть. Это было что-то новое. Похожее на все сразу. Кастеллаци слышал здесь и блюз, и американский рок-н-ролл, и электрические звуки, которые доселе казались ему лишь верными слугами композиции, а здесь создавали ее, формировали. Сами эти ребята вели себя так раскованно и легко, что Сальваторе вовсе не смущало почти полное собственное незнание английского языка – он все равно чувствовал, что будто бы играет вместе с ними. Неожиданно парень в очках что-то крикнул в зал. Симпатичная девушка за соседним столиком, которая готова была пуститься в пляс и вовсе не смотрела на весьма кислую мину своего спутника, расхохоталась после этих слов. Кастеллаци не удержалсяи спросил:

– Что он сказал, милая синьора?

– Он сказал, чтобы мы хлопали, а те, кто сидит у сцены могут просто бряцать драгоценностями!

Публика долго не отпускала этих четверых. Люди хотели такой музыки, даже Сальваторе, который никогда не был поклонником рок-н-ролла, хотел, чтобы ребята продолжили. Однако до конца программы было еще далеко, а ребята уже очень опаздывали на самолет. Об этом Сальваторе узнал со слов той же самой девушки. Ее звали Лючия, но она просила называть ее Люси, чему Сальваторе не видел никаких препятствий. Через полчаса она окончательно мигрировала за их столик, оставив своего кавалера, который так и не вышел из режима сморщенной ягоды.

Лючия училась в Университете Сапиенца, мечтала поехать в Англию и обожала Мэрилин Монро, которая, как и положено ярчайшим светилам, сгорела слишком быстро. Разумеется, Бертини она оказывала много большее внимание, чем Кастеллаци, даром, что Чиро, казалось, был немного в обалдении от всего происходящего.

Наконец, когда зал уже начал пустеть, на сцену вышла Лукреция собраная в единый напряженный пучок нервов и надрыва. Что происходило в зале «Римского бита» в следующие пятнадцать минут Сальваторе не знал – он мог воспринимать лишь голос Пациенцы. Лукреция спела три песни. В первой она просила полюбить ее, даже не смотря на то, что она способна кого угодно спалить своим жаром. Во второй Лукреция пела о том, что ни о чем не жалеет, и Сальваторе с удивлением понял, что это ее собственный перевод с французского той самой песни, которую пели солдаты расформированных частей Иностранного легиона после провала Путча генералов³⁸, и которая была визитной карточкой Эдит Пиаф. А третья песня представляла из себя самую настоящую молитву, в которой совершенно мирская Лукреция склонная к выпивке, сигаретам и женскому обществу молила Бога о новом ФИАТе, большом телевизоре и о том, чтобы хватило сил добраться до дома.