Книга Сердце жаворонка, страница 66 – Лев Брусилов

Потом Курбатов помер, в полицейских записях значилось, что наложил на себя руки – удавился. По какой причине – неизвестно. В тогдашние времена к самоубийству относились своеобразно. Официально, на уровне церкви, это осуждалось, считалось грехом, и не просто грехом, а грехом смертным[8]. Среди простого люда этих горемык жалели, считали, что, если человек наложил на себя руки, значит, была у него какая-то нужда в этом. Ну в самом деле, не будет же кто-то брать и просто так самоубиваться. И в то же самое время те же самые люди были убеждены в том, что место, где произошло самоубийство, нехорошее, можно даже сказать, дурное. И что держаться от него нужно подальше. Еще считалось, что тот человек, который вселится в дом самоубийцы, примет на себя его страшный грех. По этой причине дом Курбатова, родственников у которого не нашлось, не был продан. Покупатели находились, но только узнавали про то, что случилось, тут же отказывались его покупать. Соседи – что слева, что справа – поначалу думали темной ночью взять да дом сжечь, но, поразмыслив, решили, что делать этого не стоит, слишком плотная застройка, и случись ветер, выгорит половина улицы. Ограничились тем, что выстроили себе заборы больше сажени[9]высотой – отгородились от нехорошего места. Поначалу, как рассказывал один из соседей, было как-то не по себе, а потом обвыклись, батюшку из соседней Софрониевской церкви пригласили, приходил, нужные требы провел, пообещал, мол, если что – придет и снова отслужит, но врагу в этом месте праздновать не позволит. С тех пор, надо сказать, ничего не происходило, точно дошла молитва куда надо, время прошло, все позабылось.

«Место это нас не пугает, но чтобы ходить туда, не ходим, сторонимся…» Про убитую горничную, которою Кочкин нашел в доме Курбатова, рассказывали разное, но об этом чуть позже. Тому, что в заброшенном доме нашли ее тело, все только удивлялись, крестились и еще больше утверждались, что место нехорошее и что не худо бы было снова батюшку позвать. «У нас ведь здесь как, – говорили местные жители, – чужой, чтобы его никто не заметил, не пройдет…»

– Но ведь прошел, – с нажимом говорил, обращаясь к собравшимся, начальник сыскной.

– Где прошел, где? – вопрошал кто-то из задних.

– Там в доме, – Фома Фомич указывал пальцем назад, – лежит тело убитой женщины, кто-то же ее убил, кто? Получается, кто-то тайно проник в дом, и вы его не заметили, да и горничную не заметили…

– А Машку-то чего замечать, она хотя и живет сейчас где-то, тутошняя, к тетке ходит…

– А убийца? – допытывался начальник сыскной.

– Не мог он пройти мимо нас, не мог! – настаивала на своем нестройная многоголосица стихийного схода. – Мимо нас тут муха не пролетит!

И это было совсем не бахвальством местных жителей, все так и обстояло. Кочкина они вспомнили и даже более того, назвали первым: мол, приходил тут такой с сидором, на сидоре заплатки, красные и синие, выдавал себя за странника из далеких краев, но на самом деле никакой он не странник, а только рядился под ходока. Запутать хотел, но нас-то не запутаешь. А сам глазами по сторонам так и стрелял, что-то высматривал тут. И еще Табельников, живущий напротив дома Курбатова, вспомнил и сказал, что видел, как заходила во двор Курбатова Замерилова Мария – убиенная. Как заходила, видел, а вот как выходила – нет.