Онлайн книга «Четыре улики»
|
Меж тем, помещик все же загнавший последние пули в край мишени, удовлетворенно кинул свой револьвер в руки слуги. — Пойдемте, Константин, завтракать, не откажите в компании. Спорить с гостеприимным хозяином я не стал и, опираясь на трость, пошел в следом за помещиком. Вскоре мы уже сидели в зале его усадьбы. Здесь было уютно, хотя подступающая бедность ясно читалась и в истертом паркете, и в изъеденных молью занавесках и в простой еде, что стояла сейчас на столе. Творог. Домашние булочки.Овсяная каша. Паштет из курицы очень щедро разбавленный хлебным мякишем. Не лучший кофе. За столом нас было пятеро: тучный отец Дмитрий, постоянно заезжающий в гости к помещику с целью обмена пищи духовной на пищу телесную, вечно веселый доктор Омутов, что был прислан в эту глушь ради какой-то инспекции, да управляющий помещика, бывший офицер драгунского полка, Карл Фабрикеевич Лошадь. Тяжелый, коренастый, он почти не принимал участия в непринужденной беседе за столом и лишь довольно крякал, отпивая кофе наполовину разбавленный содержимым засапожной фляжки. Завтрак закончился. Голова была ясной и я позволил себе погрузиться в чтение газет. Затем, в третьем часу, я как и всегда отправился на прогулку. Доктора велели много ходить, поэтому несколько часов в день я отдаю прогулкам. Маршрут всегда один. Сперва, через заросший усадебный парк, мимо сгнивших беседок, завалившихся на чернильную гладь пруда. Затем по мосту, на дорогу идущую через бескрайние поля овса. Небо серое, но и его света хватает, чтобы в голове начала появляться боль. Я уже привык к этому и упорно продолжаю идти. Поля вдоль дороги бесконечны и абсолютно однообразны. Ничто не меняется вокруг. Сделай я один шаг или сто, или тысячу, или десять тысяч ничего не изменится вокруг. Я будто приклеен к этому пейзажу. Идти тяжело. Высушенная зноем дорога разбита. Вспышка боли в голове. Я ловлю себя на мысли что опять разговариваю сам с собой. Расстраиваюсь. Все случилось на втором часу пути, когда на обочине показался небольшой валун с высеченным на нем крестом – старый межевой камень. Дойдя до него, я охнул и замер, непроизвольно нащупывая револьвер в кармене куртки. Овес у обочины был смят и вытоптан. Земля и сломанные колосья в крови. Крови много, очень много. Я тяжело подошел к лежащему на земле парню. Его голубые глаза остекленело смотрят в серое небо. На руках, ладонях, груди всюду следы от ударов ножом. Я пошатываюсь. Боль в голове нарастает, заполняя череп, из мира уходит цвет, и я шатаюсь, пытаясь устоять на ногах. Голова взрывается болью, в глазах темнеет, а потом тьма начинает сгущаться, обращаясь в ломкую тень медленно поднимающуюся из овсяного поля. Я не могу различить ее черт, но чувствую как она неотрывно глядит на меня. Она надвигается, быстро,неумолимо. Я кричу, но не чувствую собственного крика. Я отступаю, но расстояние до тени становится лишь меньше. Я выхватываю револьвер. Грохот выстрела разрывает тишину, и в мир хлещет солнечный свет. Все успокаивается. Нет ни тьмы, ни тени, ничего. Только бескрайнее овсяное поле. Только стаи поднимающихся ворон. Только ржавая черточка церковного шпиля на горизонте. Только мертвый парень смотрящий голубыми глазами в бескрайнее серое небо. Игорь Аврельевич встретил меня во дворе усадьбы. |