Книга Четыре улики, страница 22 – Тимур Суворкин

Горемир не стал дожидаться пока его схватят и бросился прочь из гостиной. Незримые фигуры Прокураторов Трибунала, что скрывались в тенях на протяжении всей моей речи, неслышно пролетели вслед за ним. Раздались крики беглеца.

8

Начинался рассвет. Над цехами раздавались первые гудки. Мы с Вероникой сидели на вершине фабричной трубы, глядя то на суетящихся внизу рабочих, то на далекую, волнующуюся под ветром рябиновую рощу.

Ведьма привычно держала в руках метлу, а на ее тонких плечах лежала моя шинель.

— Что будешь делать теперь? — я посмотрел на Веронику.

Та слабо улыбнулась, точно еще не верила, что все закончилось.

— Жить. Теперь я наконец буду жить, — девушка задумчиво посмотрела вниз, — Оставлю весь этот ужас в прошлом…

— Куда думаешь уехать? Денег за усадьбу и рощу вполне хватит, чтоб еще долго жить безбедно.

— Не обязательно уезжать прочь, чтобы сбежать от своего прошлого.

Она посмотрела на поселок, уже начавший строиться вокруг бумажной фабрики и на первые заводы возводящиеся поодаль от него.

— Люди говорят, что не пройдет и десяти лет, как здесь вырастет город.

— Не врут. Планы на это место очень большие.

Она повернулась ко мне. Рыжие волосы золотило восходящее солнце. – Я видела города лишь на картинках. Скажи, каково там?

— В городах прекрасно, — я улыбнулся.

— Знаешь, мне все равно немного страшно. Когда гроза течет по медным проводам, а по улицам ползет железо… Это так непривычно.

— Если ты захочешь, я все покажу тебе и объясню.

Она улыбнулась.

Мы взялись за руки.

В наступившей вдруг тишине было отчетливо слышно, как далеко-далеко в рябиновой роще по дереву начинают стучать топоры.

Я покинул Петербург по весне, сразу как выписался из госпиталя. Раны оставленные бомбой террориста зажили, но голова моя уже не была прежней.

— Тяжелая травма черепа, тут поможет лишь время и свежий воздух, — разводили руками врачи.

Что ж, свежего воздуха теперь у меня было хоть отбавляй. Оставив службу в сыскном отделении, я уехал за триста верст от столицы, сняв флигель в усадьбе помещика Серебрянского, бывшего другом моего покойного отца. Усадьба давно обветшала, сад зарос, но здесь, среди бескрайних полей N-ской губернии мучительные мигрени почти прекратились, а голоса, шепчущие странные, пугающие меня фразы, раздавались в голове все реже и реже.

Как и всегда, в десятом часу утра меня разбудили выстрелы во дворе. Умывшись, я накинул халат, взял трость и неторопливо вышел на крыльцо.

Возле позеленевших, давно некрашеных колонн усадьбы как и всегда в этот час стояли помещик Игорь Аврельевич Серебрянский и его управляющий Карл Фабрикеевич Лошадь. С увлечением, они высаживали пулю за пулей в мишень нарисованную на стене сарая.

— Константин, голубчик, мы вас разбудили? — окликнул меня помещик. — Да? Ну и славно: завтрак вот-вот подадут. Как вы спали? Кошмарами не мучилась? Служанка говорила, что вы прошлой ночью кричали.

Услышав, что я в порядке, Игорь Аврельевич продолжил стрелять. Бил он как и всегда в молоко, но похоже это его не огорчало. Он наслаждался процессом. Карл Фабрикеевич, напротив, был сама серьезность. Загнав в яблочко все шесть пуль из своего верного Лефоше, он ловко перезарядил револьвер и вскинул ствол к небу. Кружащий ястреб, примерявшийся к вышедшим во двор цыплятам тяжело опрокинулся на крыло, рушась вниз. Еще выстрел. От падающей птицы полетели перья.