Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 93 – Ариэль Дорфман

В своем воодушевлении я надеюсь, что если настою на повторении, она подхватит мелодию, ожидая, что эта ария, предназначенная ей и не предназначенная ей, вернет ее голос на эту землю, чтобы ее лежащий в земле отец поблагодарил меня за то, что снова слышит ее пение.

А она говорит:

– Эта ария действительно прекрасна, Вольфганг, но не предназначена такой, как я. Ты написал ее для своей любимой, для той милой, которая наверняка тебя ждет, с чьим портретом ты говоришь на рассвете и перед тем, как заснуть. О да: я знаю, знаю, что ты так делаешь. Я тоже так делаю с моим любимым. Но у меня нет иллюзий, будто Альбрехт сможет услышать мое пение – больше нет.

– Она предназначена тебе! Любая песня предназначается каждому мужчине и каждой женщине, живым или мертвым. А в этом случае, конечно же, важно и то, что твое имя Сусанна – разве это не знак, что тебе надо снова петь?

Она смеется, все так же добродушно и весело, словно перекликаясь со звенящим поблизости на башне колоколом.

– Ты думаешь, что твоя Сюзанна единственная, первая?

На моем лице отражается недоумение.

На это она отвечает еще более непонятным вопросом.

– Глупый мальчик, почему бы кому-то еще не пришло в голову привезти мне другую Сусанну и ее песню?

– Другую Сусанну? Другую песню? Кому-то еще?

– А почему бы и нет? Сусанну, которая купается в прохладном уединении ручья, который с журчанием течет под соснами и под горой, – купается нагая, на жарком летнем ветерке, прогоняя все горести, томясь по своему супругу, своему Иоакиму.

– Но это… это…

– И не только эту песню. А еще одну от той же самой Сусанны, предсказывающую ужасные вещи, которые могут с ней случиться, разлучить ее с Иоакимом, – оговоры и клевету. Две песни из уст еще одной Сусанны, которые были мне подарены так же, как ты сейчас подарил мне свою арию. Если я тогда не стала петь те вещи, с чего бы мне делать это сейчас?

Это был Гендель! «Сусанна» Генделя! Как она, откуда она?.. Эту ораторию Генделя не могли исполнять в Лейпциге: в оперном театре города не исполняют оратории! Как, когда, где?

Она закатывает глаза, словно только такой идиот, как я, не способен догадаться, что именно происходило. Эти арии были подарком – благодарностью за услуги, за подаренное удовольствие, за то, что старика утешили, пусть всего на одну ночь. Вольфганг Моцарт не единственный музыкант, явившийся с песней Сусанны в своем багаже.

– Кто? Кто это был?

И уже со следующим ее словом – всего одним – я понимаю, что правильно сделал, приехав в Лейпциг, что меня здесь действительно ждала весть от Иоганна Себастьяна Баха – но не из его могилы, а из самых глубин плоти от плоти его. Как только я услышал, кто привез ей в подарок арии, сочиненные Генделем, я понял, понял – я вспомнил тот вечер на Дин-стрит и что было сказано, но на что я тогда не обратил внимания, и пожалел, что рядом со мной нет Джека Тейлора и Иоганна Кристиана, живых, чтобы они смогли услышать это единственное слово, это имя.

– Абель, – говорит Регина Сусанна Бах. – Карл Фридрих Абель проезжал через Лейпциг пять лет назад, направляясь в Потсдам. Он приехал сюда пьяным, а уезжал еще более пьяным. Мы провели ночь вместе. Не стыжусь в этом признаться. Ха! Ему хотелось переспать с кем-нибудь из Бахов, предпочтительно с женщиной, а я с удовольствием пошла ему навстречу: была рада компании, рада четырем трапезам, которыми он меня угостил, рада пригубить его истории. Такой здоровяк, такой энергичный – никто бы не дал ему его шестидесяти. Интересно, что с ним стало?