Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 92 – Ариэль Дорфман

– Они еще у тебя? – спрашиваю я.

– Что?

– Ноты «Et Incarnatus Est». Они по-прежнему у тебя?

Я вспомнил, что мне рассказывал Кристель о пропаже этого отрывка мессы в си миноре. Было бы чудесно его восстановить – тело Христово, воплощенное в тело музыки.

– Нет, – отвечает она. – Я сожгла их после казни Альбрехта. Сожгла дотла, пока его тело еще качалось на виселице. Чтобы у меня никогда не появилось соблазна спеть эту вещь или вообще петь – никогда. Бог забрал моего отца, а потом – моего возлюбленного. Сын Божий никогда не получит утешения с моих уст. Пусть Он ищет его у тех, кого Его Отец балует.

– Ты не боишься таких мыслей?

Она качает головой. Она больше никогда не станет петь.

– Если не найдешь нужную песню.

Она говорит, что такой песни не существует.

Это мы еще посмотрим!

Я верну ей то, что у нее украла смерть отца, вот что я сделаю. Есть ли лучший способ отплатить за ту доброту, которую я видел от ее брата, пусть даже этот брат ее бросил, закрыл за собой дверь из общего дома и больше не оглядывался? Если моя музыка сможет вернуть ей голос, то моя поездка была ненапрасной, я смогу увезти это с собой, лелеять, передать моей Констанции, вдохновлять этим все оставшиеся мне дни, как бы мало их ни было.

У меня остался ключ от «Гевандхаус» – зала, где я репетировал перед концертом. Не согласится ли она после того, как обед закончится, проводить меня туда?

Нас ждет нечто волшебное.

И вот час спустя, с набитым животом и колотящимся сердцем, – вот оно, фортепьяно, которое мне нужно.

Я усаживаюсь за него, как садился для ее брата годы назад в Лондоне, а потом в Париже. Возможно, мне суждено играть для всего семейства Бахов, хотя и не для всех ста шестидесяти его членов, ха! Только для этой одной птички-Бах. Нарисовать перед ней женщину, которая ждет в темном парке, одна. Одна из моих любимых сцен из моей самой популярной оперы.

Играя, я тихо напеваю. Настало время, gioa bella, время упасть в объятия этой арии, и пусть ночь поможет моим планам, тому, что я написал для персонажа, женщины, которая зовет возлюбленного, как мне хотелось, чтобы меня звала моя Констанция. Приди, приди, не медли, моя gioa bella, приди ко мне, приди ко мне этой ночью, la notte. Я могу себе представить, как эта дочь Баха могла петь так своему Альбрехту однажды ночью среди деревьев, пока луна еще не взошла, пока вокруг темно и тихо, чтобы ручей журчал и ветерок играл, idol mio, мой идол, ben mio, радуя ее сердце, и сердце Констанции, и сердце моей героини своим шепотом. Я шепчу ей на ухо, она шепчет мне на ухо, цветы смеются, потому что трава прохладная, а ее ноги можно было различить: чуть раздвинутые, направленные в одну сторону и другую, чуть выгнутые, чтобы кто-то вроде меня, вроде Альбрехта, явился с визитом. Мой дар этой лейпцигской Сусанне, потому что я создал другую Сюзанну до того, как встретился с ней, выдуманную Сюзанну, которая пела своему Фигаро: какое совпадение, это была та Сюзанна, и эта Сусанна, и все Сюзанны, Сусанны и Сьюзен, которые вплетут в волосы любимого розы.

Регина Сусанна Бах явно заворожена: ее губы приоткрылись, грудь вздымается. Когда песня растаяла, словно лунный свет, она спрашивает:

– Кто она, эта женщина в саду, которая поет эту песню?

– Ее зовут Сюзанна, почти как тебя, – говорю я. – Она из оперы, которую я написал, «Свадьба Фигаро». Хочешь, я оставлю тебе эти ноты, чтобы ты когда-нибудь ее спела? Не мне. Себе, Альбрехту. Или хочешь, чтобы я повторил эту песню? Сейчас, прямо сейчас?