Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 90 – Ариэль Дорфман

Похоже, она где-то далеко, замирает, уходит куда-то. Ее бешенство постепенно спадает под влиянием воспоминаний о потерянном возлюбленном.

– Я его видела. Видела, как мой Альбрехт раскачивается в обосранных штанах: его оставили там, чтобы я на него смотрела, чтобы весь город смотрел. Так что вот о чем я молюсь. Не чтобы их повесили. Топор, топор! Чтобы они прожили одно мгновение после удара топора, всего несколько секунд, чтобы почувствовали эту боль, поняли, каково это, когда твое тело отделяется от твоего сердца, как это почувствовала я, как чувствую до сих пор. Чтобы их глаза еще видели мир во всех его красках, как вижу я, хотя моя любовь умерла, чтобы их уши еще слышали толпу на площади, как слышу я, как я, чтобы их кожа еще чувствовала – как моя, как моя – вечную свежесть ветра. Пусть будет так.

Она уже спокойна.

– Да будет так, – говорит она. – Да будет так.

– Да, – откликаюсь я. – Любимые слова твоего отца, кажется. Да будет так.

– Правда? Он их писал – да. Аминь тут, и аминь там, и аминь везде. Но произносить? Никогда. «Да будет так!»? Или, может, все-таки произносил время от времени, а я не… Когда я слышу папин голос, то вспоминаю только, как он называет меня птичкой. Но нам надо поесть, друг Вольфганг!

Она снова превратилась в ту женщину, которая очаровала меня своим жизнелюбием, была готова съесть целого быка, а потом еще и кабана, и выпить десять бочонков вина – столько бутылок, сколько якобы разграбили в Париже. До чего она была заразительно энергичной, эта женщина, против которой было абсолютно все!

Мы сделали заказ, такой же обильный, как и нескончаемая веселость Сусанны, подвигнувшая меня на то, чтобы наполовину прокричать, наполовину пропеть герру Мартиусу арию из моего «Дона Жуана», славя женщин и вино: «Vivan le femmine, viva il buon vino, sostegno e gloria de l’umanità! sostegno e gloria de l’umanitá!». И только после этого, после тоста в честь женщин и великолепия вина, я вернулся к тому вопросу, который попытался задать перед тем, как известия из Парижа вернули ее к воспоминаниям о тяжелых временах.

– «Птичка» – это такое милое прозвище для дочки! Если бы наша Терезия Мария Анна прожила больше шести месяцев, я так называл бы ее, но в прошлом году… не важно, не важно. Моя жена снова ждет ребенка, и если это окажется дочь, таким и станет ее прозвище. Наш единственный сын, мой милый Карл Томас, – его так называть нельзя, он полностью лишен музыкальных талантов!

– Ах, да будет вам дарована дочь! Мой отец никогда не сожалел о моем рождении. Он, бывало, пел мне то, над чем работал в тот день, а потом просил, чтобы я тоже это ему спела, и я пела, его птичка, его скворушка. Моя мать любила скворцов, но не могла их держать дома после того, как папа умер. А я? Ну, я не пела в соборах нашей страны, императрицы не таяли от звуков моего голоса, так ведь? Он ведь не мог предвидеть, что его смерть вырвет у меня голос, запечатает мне горло?

Фрау Мартиус принесла нам какую-то крупную птицу – похожую на курицу, но крупнее – идеально запеченную, ароматную. Сусанна оставила ее остывать на столе. Я тоже к ней не притронулся.

– Меня привели к нему в комнату попрощаться. «Поцелуй своего папу в лоб в последний раз». Я не двинулась с порога. Руки матери сжались на моих плечах. Она чуть подтолкнула меня. Я остановилась на полпути к его кровати, как заколдованная. Он дышал с таким трудом: хрипел, сипел, и каждый вздох словно вырывался из моего горла, а не из его. Душил нас обоих – его жизнь и мои звуки, его сердце и мои будущие песни. Мама толкнула меня снова. Она была сильнее меня. Я подошла к отцу еще ближе. Он открыл глаза. Он, конечно, не мог видеть меня, не мог увидеть бледное, испуганное лицо своей птички, но он понял, что это я, потому что улыбнулся. «Ты пришла мне это спеть, моя птичка, пришла помочь мне на моем последнем пути?»