Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 91 – Ариэль Дорфман

Я не стала. Я понимала, о чем он шепчет. Остальные были в неведении, еще более слепы, чем мой отец. За несколько дней до этого, перед самым причастием, он позвал меня к своей постели и потребовал, чтобы нас оставили одних. Он прижал меня к себе, посадил рядом с собой – и запел. Взял и запел, без всяких объяснений.

Райская мелодия, такая безмятежная.

Я заплакала. В то время я плакала часто и легко, слезы не имели особого значения. «Не плачь, птичка, – сказал он. – Это «Et Incarnatus Est[11]», и ты должна будешь мне это спеть, когда я в следующий раз тебя попрошу. Ты можешь это сделать для своего дорогого папочки?»

Я сказала – да, спою, но, когда настало время и он на смертном одре напомнил мне о моем обещании, я обмерла. Я теряла голос, погружалась в ужас, мое горло умирало вместе с моим отцом, влюбляясь, как и его тело, в безымянную пустоту. Он умирал, понимаешь ли, а я не могла вернуть ему то, что ему было больше всего от меня нужно.

Он дал мне лист с нотами, которые надиктовал Иоганну Адаму Франку. Последняя песня, которую он сочинил, «Et Incarnatus Est», – отдал ее мне, чтобы я практиковалась, выучила и отрепетировала ее и была готова, чтобы помогла ему легко уйти в вечность, захватить это с собой, мой голос и его песню, соединившиеся навсегда. Я его подвела.

Мне пора было вмешаться.

– А может, и нет, – сказал я. – Возможно, он понял, что это – твоя величайшая дань ему, что ты потеряла голос из любви к нему.

– Принесла в жертву свою жизнь… да, может быть. Потому что он улыбнулся мне – мой папа улыбнулся мне и сказал, что это не страшно: в другой раз какой-то другой душе, которой это нужно. У меня были иные планы. Я обратилась к Богу. «Если ты его заберешь, Боже, я больше никогда не буду петь. Позволь ему легко дышать, и мой голос будет возвращаться с каждым его вздохом. Еще несколько лет, Боже милосердный, несколько лет – это не так уж много, чтобы я смогла вырасти, чтобы папа смог приготовить меня к той судьбе, которую он избрал для своей птички».

Мои молитвы не были услышаны. Мой папа умер, и я больше никогда не пела. Зная, что своим молчанием я предаю все то, что мой папа, суровый и страстный, создавал и во что он верил. Ухаживаю за его могилой, когда могла бы петь его божественную музыку и творения других по всей Европе – твои творения… Почему бы и нет?

– И ты никогда не пожалела, никогда не подумала: «Пора, никогда не поздно»?

Тут она улыбается и с аппетитом набрасывается на еду. Вымазанными подливкой губами она говорит:

– Только один раз. Когда услышала про ребенка восьми лет – моего возраста в момент смерти отца – услышала про ребенка из Зальцбурга, который исполнял то предназначение, которое пророчил мне мой отец. Я подумала: «Может, это знак. Если он может, то и я могу. Никогда не поздно». Но к этому времени я потеряла моего Альбрехта, у меня появились новые причины не петь – не для них, не для тех, кто готов был пировать, когда такого, как он, вешали на площади. Но я мечтала – я и правда мечтала, Вольфганг, о том дне, когда мы встретимся. Мой отец говорил, что это произойдет. Придет кто-то – кто-то достойный моей птички. Пусть это будет через сорок лет, но ты будешь не одна – в тот день ты будешь не одна. Ему, этому человеку, ты можешь верить.