Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 71 – Ариэль Дорфман

– Я доставил письмо, это верно. Что до его содержания, подтверждает ли оно или опровергает признание шевалье, – о, это совершенно другой вопрос, это решать каждому из нас. Вот что я могу определенно сказать: последние дни слепоты моего отца, недели после второй операции Джона Тейлора, были полны дурными предчувствиями. Хотя он казался более умиротворенным, чем когда бы то ни было, он также был полон печали… а может, печаль была моей и потому окрашивает мои воспоминания. Как бы то ни было, я был полон печали, когда он призвал меня к себе за несколько дней до смерти. Как я вспоминаю, это было сразу же после его разговора с моей сестрой Региной Сусанной. А когда я вошел к нему, то следом появился архидьякон Волле, друг и духовник моего отца, готовый его причастить. Но прежде была моя очередь остаться с ним наедине. Он сжал мою руку обеими своими, и его руки были тверды, а моя дрожала. «Мальчик мой, – сказал он, – я умираю. Нет, ты не можешь этого отрицать, как не могу и я. Ты должен быть сильным, потому что моя смерть станет лишь началом твоих бед и не самой тяжелой их частью. Я тоже пережил смерть отца, и в гораздо более юном возрасте, чем ты, в девять лет я лишился и матери, так что я немного представляю себе, каково это. Мне только жаль, что мой отец не поговорил со мной так, как я сейчас счастлив говорить с тобой. Мне только жаль, что он не попросил меня облегчить и смягчить его последние мгновения. Ты готов выполнить мою просьбу?»

Кристиан вздохнул.

– Я сказал ему – любую, все, что он по только пожелает, что угодно. Он указал на письмо, которое лежало на столике у его кровати. Я знал о его существовании, потому что весь предыдущий день он что-то диктовал своему помощнику, Баммлеру, за закрытыми дверями. Признаюсь: меня терзала зависть. Я не понимал, почему меня не избрали для этого явно важного дела. Разве он не предпочитал меня в роли секретаря, разве я не вел всю остальную его переписку в те дни? Я даже сказал ему об этом, когда он потребовал, чтобы в его спальне присутствовал один только Баммлер. Отец меня прогнал: «О, ты слишком молод, чтобы обременять тебя последними мрачными мыслями старика. Для этого еще будет время, когда твоя душа будет готова понимать мою душу. А тем временем мне понадобятся твои услуги для гораздо более необычного и почетного дела, чем запись последних посланий». И на следующий день он выполнил свое обещание, попросив взять письмо, лежащее на его тумбочке.

Оно было запечатано и пухло множеством страниц. Он хотел, чтобы я доставил письмо Генделю: «Мне сообщают, что он сейчас в Галле, посещает свои родные места. Ты должен быстро туда добраться, это всего в тридцати милях от нас. Ты успеешь вернуться, мальчик мой, чтобы проститься».

Я сказал, что не могу оставить его, не зная, увидимся ли мы еще раз. А что, если герр Гендель вообще не был в Галле или куда-то успел уехать? «Тогда ты должен будешь за ним последовать. – И он продолжил эту мысль: – Ты должен будешь отправиться за ним хоть на край земли, если понадобится. Моя честь того требует. Не спускай с этого письма глаз, пока оно не окажется у него в руках. Никаких слуг, никаких обещаний от лакея, от хозяйки дома или от владельца постоялого двора, никаких заверений от друга. Генделю – и больше никому».