Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 68 – Ариэль Дорфман

И тут голос у Джека Тейлора стал громким и прерывистым: он изображал своего умершего отца, передавал то, что его умерший отец говорил умершему отцу Иоганна Кристиана Баха – и что никто на этой Земле не мог бы подтвердить или опровергнуть, потому что насыщенное течение времени повернуть вспять нельзя.

«Недостаточно! – упирался шевалье. – Пусть вы и готовы сделать это тайной, но у меня впереди еще много десятилетий жизни, и это для меня слишком тяжкая ноша. Поношения будут преследовать меня даже за могильной чертой и отравят то наследие, которое я оставлю сыну – моему единственному сыну».

«Об этом нельзя рассказывать, – ответил старший Бах неумолимо, – о том, что я делаю, что планирую, – об этом моем намерении предстать пред Троном Божьим в моей собственной смертной, тающей плоти. Моя жена не должна об этом знать. Анну Магдалину убьет мысль о том, что я лишил ее многих лет моей поддержки и любви, оставил ее в горести и нищете, что это мое предательство было преднамеренным, что эта моя попытка увидеть Бога мне важнее, чем ее благополучие и будущее моих сыновей, важнее даже заботы о моей бедной дочери Регине Сусанне и других девочках, – что я готов разрушить их жизнь ради того, чтобы получить от слепоты последний великолепный урок. Нет, моим близким будет невыносимо это знать».

«Им невыносимо будет знать, но для вас приемлемо это сделать, допустить, чтобы они так страдали?»

«Так надо. Я должен это сделать, а они не должны знать».

Джек Тейлор содрогнулся. Он не смотрел на Иоганна Кристиана Баха, прекрасно осознавая, какое страдание ему причиняет, несмотря на четкий приказ скрыть эту историю. Джеку невыносимо было продолжать, невыносимо – но тем не менее он это сделал, продолжил начатое, о чем, возможно, уже пожалел.

– Они долго так сидели, – сказал он, – великий музыкант и великий врач, просидели молча столько минут, что шевалье потерял им счет. Вашему отцу необходимо было, чтобы это оставалось тайной, а моему отцу необходимо было ее открыть, и они не видели возможности компромисса, который отвечал бы неземным стремлениям одного и земной репутации другого. Наконец Иоганн Себастьян Бах заговорил – и произнес всего одно слово.

Джек Тейлор замолчал, а я уже знал, какое имя он собирается произнести, и Кристиан тоже знал: мы оба услышали его еще до того, как оно было названо, и все трое позволили ему повиснуть у себя в мыслях, подобно эху той морозной ночи в Лондоне столько лет назад.

«Гендель», – сказал Иоганн Себастьян Бах.

Шевалье спросил, что это, к черту, должно значить.

«Гендель, – повторил старший Бах. – Я сообщу Генделю о нашей договоренности. Я даже предложу ему последовать моему примеру, чтобы он, как истинный лютеранин, в какой-то момент воспользовался вашими услугами. Вот что я могу предложить вам, шевалье».

«А вы ожидаете Генделя в Лейпциге? Потому что, полагаю, вы не сможете никуда ездить после той роковой операции, которую вы запросили».

«Письма будет достаточно. Я больше не могу сам писать, но я его продиктую. А потом распоряжусь, чтобы оно было доставлено».

«Мной? Вы хотите, чтобы я его доставил? Вы слишком многого требуете, сударь. Меня ждут в Берлине, и…»

Джек Тейлор улыбнулся нелепости этой ситуации, и, к моему изумлению, Кристиан ответно улыбнулся ему – или, по крайней мере, разделенной шутке. Я не понимал, считает ли он это реальным диалогом или плодом вымысла шевалье (или его сына), но мне показалось добрым знаком то, что он пытается участвовать в разговоре, а не сидит как каменный.