Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 67 – Ариэль Дорфман

Тут Джек Тейлор посмотрел на Лондонского Баха, а потом на меня, словно ища одобрения или, возможно, прощения за подобные мысли, за то, что их передает. Я вспомнил собственную слепоту, те десять дней муки – и с ужасом понял, что могу опознать и присвоить это безумие, могу отождествить себя с человеком, действительно пожелавшим погрузиться во тьму. И меня бросило в дрожь при этой мысли, потому что именно к этому история Джека Тейлора, признание шевалье, – к этой пропасти слова Иоганна Себастьяна Баха неумолимо вели.

«Мне нужно, – продолжил старший Бах, – чтобы ваша вторая операция, шевалье, оказалась неудачной. Мне нужно, чтобы когда повязку снимут, я больше не видел бы. Мне нужно, чтобы эта кромешная ночь, которую вы для меня призовете, была прервана лишь единожды на несколько часов. Вот что мне необходимо: быть слепым, быть полностью слепым, не считая одного краткого облегчения перед тем, как занавес упадет окончательно. Чтобы в это мгновение я смог снова проникнуть в ту туманность, что скрывает лик Божий».

По словам сына шевалье, тот пришел в ужас от такого требования и вскричал: «Даже если это может приблизить вашу смерть?»

«Особенно если это принесет мне смерть, дорогой шевалье. Такова цена, которую Бог требует уплатить за то, что я окажусь в Его присутствии. Можете ли вы, имея все звания от всех университетов, чьи заслуги признаны всеми монархами от Москвы до Лиссабона, – можете ли вы это гарантировать? Не умениями какого-то простого мясника, какого-то знахаря-однодневки, какого-то фальшивого хирурга, способного лишить нас зрения одним роковым движением ланцета, – а умениями истинного врача, музыканта исцеления, который владеет тайнами глаза так же, как я владею тайнами песни и звука, и сможет уничтожить зрение, а потом вернуть и снова уничтожить, словно волшебник, словно сам Бог. Именно этот краткий период мне нужен, те считанные часы, когда мир вернется ко мне во всем его многообразии, чтобы я смог оценить, насколько жалко видимое моими глазами по сравнению с тем, что я вижу внутренним взором – Лик и Единство Бога, открытые мне во тьме. Сможете вы этого добиться?»

Джек посмотрел на Кристиана, протянул к нему руку, не коснулся даже его рукава – но казалось, что шевалье прямо говорит как с отцом в Лейпциге, так и с сыном в Париже.

Джек Тейлор сказал:

– «Меня будут поносить», – вот что мой отец ответил. Он знал, знал! Что про него станут говорить, будто он ослепил великого Себастьяна, что его назовут убийцей, будут преследовать оскорблениями и упреками. Он просил вашего отца сжалиться. О, он не взялся за это дело добровольно!

Я слышал его, слышал шевалье на краю острова Святого Людовика, словно он сейчас был жив.

«Зачем мне делать нечто настолько противоречащее моему призванию? – вскричал Джон Тейлор, глазной хирург и окулист Его Величества Георга Второго. – Так предать клятву Гиппократа! Зачем мне заниматься столь черной практикой, поклявшись причинять как можно меньше вреда? Зачем?»

«Потому что это будет ваша величайшая операция, величайшее достижение – даже если это останется в тайне между мной и вами, мной и Богом, вами и Богом, потому что только мы трое будем знать, только мы – и больше никто и никогда не узнает».

«Этого недостаточно!»