Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 66 – Ариэль Дорфман

Джек Тейлор замолчал почти на минуту.

Мы все смотрели на какую-то баржу, медленно плывущую по Сене в этот теплый, сонный вечер. Мне не верилось, что Иоганн Себастьян Бах действительно произнес те слова, которые ему приписал шевалье – и что его сын мог воспроизвести их с такой красноречивой точностью. Однако в этом эпизоде мне все казалось нереальным – все, все: мои друзья, камни Нотр-Дам, течение реки, птицы, мое собственное существование (просто сон), бесстрастное лицо Кристиана, мои пальцы, барабанящие по сиденью стула, Джек, размешивающий кофе. Он отпил глоток, понял, что не положил в чашку сахара, насыпал полную ложку, потом добавил еще немного, снова его пригубил, удовлетворенно причмокнул.

Я старался сосредоточиться на последних минутах жизни шевалье в этом самом городе, когда он прощался со всем, чему сейчас радовались мои собственные глаза, старался думать о Бахе в его лейпцигском жилище: он вообще не мог пользоваться зрением. Мне было любопытно, думает ли об этих двоих сейчас Джек Тейлор или он просто делает перерыв и наслаждается вкусом и ароматом кофе, которые доказывают, что он, его язык и горло живые, очень живые. Что до Иоганна Кристиана, то бесполезно было пытаться угадать, о чем он может думать. Он сидел с нами, такой же неподвижный, как собор, высящийся на горизонте, – такой же неподвижный и гораздо хуже поддающийся расшифровке.

Из раздумий меня вывел голос Джека Тейлора – голос Иоганна Себастьяна Баха, возрожденный на берегах Сены благодаря непрошенному посредничеству шевалье.

– «Я молил Господа о свидетельстве Его расположения, – якобы сказал отец Кристеля тем вечером двадцать восемь лет назад. – И Господь мне ответил. Он привел ко мне вас, Джон Тейлор, как свое орудие. Он послал вас ко мне, чтобы исполнить предначертанное этому заблудшему члену Его паствы, ищущему безопасное пастбище. Я не знал этого, когда согласился, чтобы вы меня оперировали. Я думал, что это просто способ восстановить мое зрение, чтобы я мог продолжить свое служение, мои музыкальные поиски вечности. Я ошибался. Я понял, насколько ошибался, когда операция оказалась успешной. Сначала, конечно, ликование! Я решил, что мне подарено множество дополнительных дней, месяцев, лет жизни и творчества. Однако вместе с этим новым светом моих очей пришла удаленность. Казалось, Бог затих, исчез. Я ощущал такую близость к Нему, когда был слеп, когда мой телесный взор не различал цвета и контуры мира, делая Его присутствие в форме звуков и любви тем драгоценнее и ощутимее. Поток света, который вы вернули в мое существование, оказался проклятием, шевалье Тейлор, он отделил меня от внутреннего света, лишил той единственной вещи, которую я жаждал перед гибелью, – того взгляда на Бога, который подтвердил бы Его благорасположение. Я понял, что Богу нужна была моя слепота: я должен был пожертвовать моими человеческими глазами, войти в затмение ночи, в ничто, которое таится и удерживается на темной стороне Луны и другой стороне звезд, чтобы Он смог ко мне приблизиться».

Тут я ахнул, но ни Кристиан, и Джек меня, похоже, не услышали: настолько они были поглощены, один – рассказом, другой – слушанием.

По словам шевалье, Иоганн Себастьян Бах сказал: «Эта мысль была настолько высокомерной, настолько богохульной, что я от нее отмахнулся, не захотел на ней останавливаться. Кто я такой, чтобы вот так толковать действия и намерения Бога? Какой грешник решился выколоть себе глаза, окна души, которые ему подарил Бог? Как я посмел думать, что меня избрали тем, кто сможет встретиться с Ним, как это сделал наш Спаситель, оставаясь во плоти? Неужели я решил, что моя музыка сделала меня воплощением Бога, Incarnatus Est, как я мог допустить такую ересь? Это же сатана ведет меня по кривому пути, оскверненному туманом и смятением! Или, может, это просто старческий бред, галлюцинация из тех, какие приходят людям, чтобы вознаградить их и облегчить им путь через Долину Смерти?»