Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 20 – Ариэль Дорфман

– Moments musicaux[1], – объявила она по-французски.

Мы все договорились пользоваться именно этим языком, это стало первой игрой вечера: «Как нам говорить, чтобы все могли участвовать?» Немецкий был ферботен[2], поскольку только трое присутствующих (я, Абель и Бах) говорили на этом дьявольски сложном (по словам милорда Танета) языке. Английский исключался, потому что ни я, ни Манцуоли им свободно не владели. Манцуоли рекомендовал итальянский – язык оперы и Скарлатти, необходимый всем, имеющим склонность к музыке, но миледи и слышать об этом не желала, бросив в сторону, что никогда не хотела его учить, эту варварски деградировавшую латынь. Клементина, вечно готовая развлечь себя, раздув ссору, быстро перевела это оскорбление Манцуоли, и тот вскочил и воскликнул: «Ma non è possible, questa donna c’é una calamitá!»[3]. Он удалился, обидевшись, – и, хотя мне было жаль, что мой учитель пения уходит, я вынужден был признать, что с учетом его вспыльчивости и постоянного желания находиться в центре внимания это было к лучшему: возможно, леди Танет намеренно его спровоцировала, чтобы я стал основным исполнителем, потому что позже я услышал, как она обменивается с Клементиной шутками… на итальянском!

Как бы то ни было, как только за непредсказуемым кастратом захлопнулась дверь, остальные выбрали язык Мольера и Рамо в качестве наиболее подходящего для наших развлечений, хотя никто из нас не был родом из Франции.

Вот почему ее светлость произнесла слова «Moments musicaux», которые поняла бы даже маман, не знавшая по-французски ни слова.

– В нашем кругу, – проговорила она, обведя всех красивой белой рукой, – я могу насчитать пять уважаемых музыкантов. Каждый из вас должен рассказать, как, когда и где вы впервые услышали сладкие звуки, которые стали вашей профессией. Победит тот, чье воспоминание будет самым ранним и самым трогательным.

– А кто будет судить, трогательное ли оно? – спросила Полли Янг, высвобождая руку от ласкового пожатия Лондонского Баха.

И в этот момент прямо из большого соседнего особняка на Кингз-сквер-корт явились мистер Доменико Анджело и его хорошенькая жена собственными персонами – почти танцуя, словно намереваясь дать всем и каждому урок фехтования. О, он предлагал учить меня фехтованию бесплатно («…потому что ты уже владеешь саблей своей музыки столь ловко, юный Вольфганг!»). Их появлению больше всего обрадовалась леди Танет, которая воскликнула:

– Вуаля, вот наши судьи! Они выберут победителя, того, кто получит эту цепочку для часов, – тут она подвесила ее на винную бутылку, – и мой поцелуй, если это будет джентльмен, а если леди – то поцелуй моего мужа. А если ребенок – то мы оба его поцелуем. Что скажете?

– А истории должны быть правдивыми? – спросил я.

Все засмеялись.

– Моя жена, – объявил граф Танет, – в этом следует Аристотелю. Лучше, чтобы истории казались правдивыми, чем были правдивыми.

– Но если кажущееся и истинное совпадут, выдумка и реальность, тем лучше, – добавил Анджело.

И он мне подмигнул, что позволило надеяться, что его справедливость, из-за которой его так часто приглашали распоряжаться соревнованиями и которую так превозносили, сработает в мою пользу. О да, я вскоре добавлю к моей коллекции и эту блестящую цепочку для часов! А его жена обожала музыку и, по слухам, имела приятный нежный голос: именно мне во время визита к ним в дом на Кингз-корт-сквер она сказала, что я должен сочинить арию для нее – только для нее. Как же удачно, что именно эта моя поклонница сейчас открыла турнир.