Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 91 – Дарья Иорданская

– Пусти, голубушка, – сказал вдруг кот тихим вкрадчивым голосом. – Мне хозяина видеть надо. Послание для него.

– А… нет хозяина, – выдавила Олимпиада.

Не то чтобы говорящий кот был такой уж диковиной. И все же отец и брат Олимпиады, обернувшись, утрачивали почти способность говорить и уж точно не способны были на этакое важество. А кот еще и улыбался, демонстрируя приличных размеров клыки.

– Войти-то можно?

– Д-да, конечно. – Олимпиада посторонилась, и кот одним красивым прыжком оказался на подоконнике и в комнату спрыгнул.

Был он немаленького размера, почти с дворовую собаку – уж всяко больше привычных загорских котов, дымчато-серый, с белыми лапками – точно в носки обутый – и с белым галстуком. И ошейник на горле с какой-то безделушкой, обычно коты такого не позволяют. Вспрыгнув на лавку, кот вылизал лапу, продолжая разглядывать Олимпиаду.

– Э-э-э… Что за послание? Как вас зовут, простите?

Честное слово, с котом Олимпиада разговаривала не впервые, но вот имя прежде спрашивать не приходилось. Загорские мышеловы ей не отвечали.

– Барс я, – кивнул кот, – для друзей, прекрасная сударыня, просто Барсик.

– Олимпиада… Потаповна. Может быть, молочка?

Кот облизнулся, после чего грустно вздохнул:

– Не могу, голубушка, при исполнении я.

– Так что за послание? От кого?

– От хозяина моего, Василия Тимофеевича, – ответил кот таким тоном, словно это все объясняло. – Надобно передать изустно лично в драгоценные Нестора Нимовича уши.

– Он позднее должен быть, – сказала Олимпиада. – Может быть, все-таки молочка? Вы же вроде сейчас не при исполнении, а так только, Лихо дожидаетесь.

Кот задумался, пару раз лизнул лапу, ухо вымыл и наконец согласился, что молоко лишним не будет. Наливать его в блюдце Олимпиаде показалось не слишком-то вежливым, поэтому она наполнила чашку, поставила ее подле кота на лавку, а сама села возле стола. Любопытство ее мучило, и Олимпиада не знала, как же подступиться к вопросам, которые так ее занимают. Потом в конце концов решила, что в самом ее любопытстве нет ничего плохого.

– А Василий Тимофеевич, он кто?

– Хозяин-то мой? – кот утер усы от молока. – Василь Тимофеич Дрёма – член Синода, светило мировой науки, психиатр, профессор. Словом, столичная знаменитость. И Лихо наиглавнейший друг. И, скажу я вам, сударыня, Дрёма – зверь из лучших. Меня котенком из воды спас, из мешка вытащил, выпоил, выкормил, образование дал. Много ли вы, голубушка, знаете котов с образованием?

– Ни одного, – честно призналась Олимпиада. – У нас в Загорске коты и не разговаривают.

– Разговаривают, – махнул лапой Барс. – Только с вами-то о чем? Впрочем, я с одним ученым котом из Нюрнберга переписываюсь, так он утверждает, что там нашего брата до сих пор ради тайгерма жгут. Мерзость страшная!

– Мерзость, – согласилась Олимпиада. Ей было любопытно, на каком же языке переписываются коты из Петербурга и Нюрнберга, на русском, немецком или кошачьем, но спрашивать ей показалось невежливо.

– Все, голубушка. – Кот оттер с усов молоко и поклонился изящно. – Пора мне. Сообщение передать надобно.

– Может быть, вы останетесь и тут Нестора Нимовича подождете? – предложила Олимпиада. – Дождь расходится, гроза сильная. Промокнете.

Кот посмотрел за окно, где и в самом деле ливень становился все злее, а гром все громче, и о чем-то задумался.