Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 41 – Дарья Иорданская

Сусанна Лиснецкая.

– Вам это имя знакомо? – спросил Лихо.

Олимпиада отдернула руку, которой так глупо потянулась к бумагам. Сцепила пальцы.

– Мы когда-то были подругами. Еще в детстве.

– Вас должно огорчить, что барышня Лиснецкая выглядит не лучшим образом и страдает от тяжкой болезни.

Это Олимпиаду удивило. Из всех подруг ее детства именно Сусанна была самой живой и здоровой. Она бегала босиком по росам, выбиралась пораньше, чтобы с отцом своим, купцом первой гильдии Прохором Лиснецким, отправиться на рыбалку. Живости была необыкновенной.

– Что с ней? – спросила Олимпиада, хотя следовало, должно быть, спрашивать начальника уголовного сыска, «как она замешана в деле».

Лихо снова сел за стол и сделал неспешный глоток.

– Я, Олимпиада Потаповна, не доктор. Барышня Лиснецкая бледна, худа и очевидно немочна. И неразговорчива. Если вы были близки когда-то, возможно… Возможно, Олимпиада Потаповна, вам она откроется.

Олимпиада посмотрела на свои побелевшие пальцы. Спросила все-таки:

– В чем она замешана?

– Первый наш убитый был жильцом у барышни Лиснецкой. После смерти отца она обеднела и вынуждена была сдавать комнаты. Клялась и божилась, что ничего не слышала, ничего не видела и знать ничего не знает, но… – Лихо усмехнулся. – Врет, это я могу сказать точно. Но утаивает ли она какие-то мелкие нелепости, которые тревожат больную девицу, или же убийцу покрывает – это мне неизвестно. Возможно, с вами она поговорит начистоту.

Мысль о том, чтобы допрашивать давнюю подругу, показалась Олимпиаде одновременно мерзкой и отчего-то возбуждающей. Что-то темное поднялось в ней, ведьминское.

– О чем вы узнать хотите?

– Хоть о чем-то. – Лихо снова тронул нос. – Ни городовым, ни вашему брату, ни даже мне она ни слова не сказала.

– Я… – Олимпиада обнаружила, что голос неприятно сел, а прокашливаться было неприлично. Вот и прокаркала она остаток фразы. – Я постараюсь.

– Буду премного вам благодарен, – кивнул Лихо. – И еще раз за чай спасибо.

* * *

Хозяин «Длинной версты» и сам походил на упыря, упившегося крови. Морда у него была красная, мясистая, нос походил на баклажан, а глазки были до того маленькие, что Лихо не мог определить их цвет. А еще ему, хозяину, не было ни страшно, ни обидно. Напротив, хозяин был в себе уверен до полного самодовольства. Ему покровительствовал кто-то в городском управлении за взятки, а может, и сам баловался человечиной. И Штерн, должно быть, о творящемся в трактире знал, но прикрывал свои ведьмачьи глаза. Лихо же служил государю, и даже не нынешнему, живому, а тому – давно почившему. Ему безразлично было это глупое самодовольство.

– Итак. – Лихо взял ножик и принялся очинять гусиное перо. Писать он, впрочем, предпочитал металлическим, с вишневым держателем. – Поделитесь-ка, Савва Игнатич, интересной историей. Что за тела мы нашли в вашем погребе?

– Ну так, – нарочито просторечно, разыгрывая глупого деревенского мужика, начал трактирщик. – Подрались мужики маленько, до поножовщины дошло. Так мы их в погреб и сволокли, схоронить на холодке-то, пока дохтур ваш не осмотрит. Мы ж с понятием.

– С понятием, – кивнул Лихо. – Это несомненно. Вот только скончались ваши гости дня три тому назад, пора бы уже сообщить в управление, тем более что до нас пешком минут двадцать неспешной прогулки. Загорск – город маленький.