Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало, страница 68 – Евгений Бочковский

Пребывая в полной растерянности от таких находок, я вернулся за стол и продолжил писать. Скорость моя упала. И не только оттого, что рука, не отдохнув толком, быстро вновь заныла. В голову лезли всякие мысли. Ну и местечко! Точно, чокнутые. Но безобидные ли? Тишина действовала угнетающе. То ли под ее воздействием, то ли еще отчего, но в какой-то момент мне даже показалось, что за мной наблюдают. Нет, не показалось. Я точно ощущал чье-то присутствие за дверью, какую-то возню и скрип пола в коридоре. Возможно, за мной подглядывали в замочную скважину. Но зачем им это? Проверяют, как я себя веду? Мне стало неприятно от осознания, что я выставлен напоказ, словно в витрине магазина. А еще оттого, что лицом, позой и всем поведением помимо воли я вдруг принялся старательно выражать то усердие, с каким выполнял порученную работу. Будучи изначально искренним, теперь оно сделалось показным, и эта нарочитость, к которой я сам себя принудил, вызвала во мне острое ощущение самоунижения. С чувством, близким к отвращению, я отмечал в себе целую волну внешних признаков, провоцирующих моих тайных наблюдателей выдать себя переполняющим их восторгом. Мне уже представлялось недостаточным просто сидеть за столом, и я стелился над ним в самом смиренном склонении, высунув кончик языка из приоткрытого рта, как лучший ученик класса. Мое обращение с предметами сделалось преувеличенно осторожным, а с энциклопедией – даже заискивающе почтительным. Я понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Едва только мой взгляд возвращался к раскрытой на нужном месте великой книге, глаза сами собой наполнялись благоговейными слезами, и я принимался восхищенным шепотом перечитывать абзац о бакенбардах. Постепенно мое чувственное отношение перенеслось и на остальные принадлежности. Уверен, никто и никогда еще с такой любовью не окунал перо в чернильницу и не разглаживал так нежно и заботливо обыкновенную писчую бумагу. Да что там! Я кивал сам себе, удовлетворенно хмыкал, сладко улыбался, хлопал в ладоши – в общем, всячески демонстрировал, что не в силах сдержать распирающее меня наслаждение, знакомое лишь тем, кому посчастливилось обрести призвание всей жизни. Если вначале, запоминая очередной кусок текста, который предстояло переписать, я ограничивался тем, что бубнил его себе под нос, то теперь я его громко и торжественно декламировал, подчеркивая с выражением осознаваемой ответственности каждое слово.

Но ответом на все мои знаки по-прежнему была тишина. Некто за дверью так и не вышел ко мне, не счел нужным выразить признательность, хотя я сделал всё, чтобы растрогать его до глубины души. Бесчувственный, он продолжал всё так же бесстрастно разглядывать меня, и я, пристыженный этим холодным равнодушием исследователя лягушек, оставил наконец свои глупости.

По моей спине прошел холодок. Что ему нужно? Есть ли здесь, на этаже, еще люди? Не рыжие, а нормальные, потому что тех я начинал уже опасаться не на шутку. Вдруг я прошел совсем близко от разгадки и вот-вот пойму это, а они уже поняли, что я еще не… Не берусь судить о справедливости своих подозрений. Возможно, тому способствовал недостаток освещения. Погода портилась, и в комнате стало как-то мрачновато. Я зажег еще свечу и придвинул ее поближе к письму.