Книга Призраки воды, страница 24 – С. К. Тремейн

В комнате тихо, если не считать ветра и дождя. На меня в упор глядит мертвый, набитый тряпками хорек. Или это норка? Желтые клыки наготове, лесной убийца.

Надо же с чего-то начинать.

— Грейс, ты говорила отцу, что ваша семья в опасности.

— Не говорила, — следует быстрый ответ.

— Он сказал, что говорила.

— Не говорила.

— Но…

Холодный ветер Пенуита надувает занавески. Я начинаю формулировать очередной вопрос, но тут Грейс оборачивается, теперь она с яростью не отрываясь смотрит мне за плечо.

— Мой отец лжет.

— Прости?

— Не верьте ему. Ничему, что он говорит. Не верьте. Он принес то зеркало. Вон то. Сказал, что мамино, что оно, может быть, мне понравится. Он врал. Ненавижу это зеркало. Оно страшное. Всегда таким было.

Десятилетняя девочка — и клокочущий, ключом бьющий гнев. Я в замешательстве смотрю на изящное, явно старинное зеркало с длинной ручкой. Небольшая красивая вещица кротко серебрится в темноте полки.

Я тянусь к нему, чтобы посмотреть поближе.

— Нет! Не трогайте! — пронзительно вскрикивает Грейс.

— Почему?

Лицо у девочки мрачнее некуда.

— Оно мамино. Вдруг вы увидите ее лицо? Солли говорит — он видел.

Тут уж мне самой делается жутковато. Все-таки Грейс десять, пора бы перерасти магическое мышление. Неужели это регрессия? И Грейс какой-то скрытой частью души застряла на уровне семилетки?

— Когда, Грейс, когда Солли видел маму? В зеркале?

— Тогда.

— Когда?

— Не скажу. Спросите Солли. Она… Это все из-за него, он сделал кое-что ужасное.

— Грейс?

Снова молчание. Ветер, хорек. Охотится на кроликов.

— Мне пора делать домашнее задание. Я всегда делаю домашнее задание после обеда, — бормочет Грейс.

— У меня всего пара вопросов. “Он” — это кто? Соломон?

— Не скажу.

— Хорошо. А почему ты говоришь, что “Солли сделал кое-что ужасное”?

— Я не сказала “Солли”, я сказала “он”. КОЕ-ЧТО!

— Грейс?

— Кое-что! — Девочка уже пронзительно кричит. — Кое-что! Кое! Что! Почему вы не слушаете? Почему никто никогда меняне слушает?

Сыплются громкие слова. Грейс маленькая, ей трудно, она в гневе, а может быть, ей вот-вот станет совсем плохо. Как будто еще немного — и девочка разразится истерическими всхлипываниями.

Я и так сильно надавила. Зачастую с детьми труднее всего.

— Ладно, Грейс. Прости, пожалуйста, что я тебя расстроила.

— Не расстроили, — говорит Грейс стене у меня за спиной.

— Вот и хорошо.

Молчание.

— Наверное, на сегодня достаточно.

Молчание.

— Я собираюсь назад, в Фалмут. Дорога неблизкая.

Молчание.

— Ну ладно, я пошла.

— До свидания, — произносит Грейс все так же в стену.

Я поднимаюсь и иду к двери, ничего больше не ожидая от этого натянутого, гневного, странно-неприятного разговора.

Хорек торжествующе ухмыляется. Комнату наполняют нелюбимый Грейс дождь и любимый ею ветер. Но когда я уже у самой двери, Грейс Тьяк внезапно произносит:

— Вы… не приедете?

Я оборачиваюсь:

— Что?

— Вы. Не приедете. Еще раз?

— Ну, это зависит… зависит от вас, ребята. — Я почти заикаюсь, разнервничавшись из-за Грейс. Никогда бы не подумала. Я сохраняла невозмутимость, беседуя в тюрьме ее величества Белмарш[34]с серийным убийцей, который расчленил обеих жертв. А это всего лишь десятилетняя девочка с особенностями развития, десятилетняя девочка, которая еще не прожила горе.

— Вы правда уезжаете? В Фалмут? Мимо Мозла?

Правильно произносит — Мозл. Не “Маус-хол”. Местная девчонка.